Когда я вернулась из Греции и первый раз увидела, как Артур разговаривает с моей Алиной, у меня в глазах потемнело. Они поженились, пока я пахала в Салониках — тянула ипотеку, которую на себя ради них повесила. Посоветовать дочке было некому, а на этого красавца глянешь — и без рентгена видно: пустой, как барабан. Но Алинка твердила: любовь.
В общем, приехала я в Саратов в декабре, аккурат когда морозы ударили. Алина тогда уже с двумя пацанами сидела, Даньке четыре, Славке два. Жили они в трешке на Московской, которую я им на свадьбу отписала. Думала, хоть внукам угол будет.
Позвала их на ужин к себе — посмотреть, как живут. Артур заявился, сел за стол и даже ложку сам не взял. Сидит, как падишах. Алинка вокруг него гусыней носится: «Артурчик, тебе салатик положить? А мясо не пересушила? А чай с лимоном?» А этот… вяло так ковыряет вилкой в тарелке и выдает: «Подгорело слегка. Могла бы и постараться». При мне. За моим столом. Я чуть чайник не разбила.
А дальше — больше. Он на дочь мою смотрит и кривится: «Ты глянь, на кого она стала похожа. Это жена должна так запускать себя?» — «Ну, Артур, она тебе двоих родила», — говорю, а голос уже звенит. — «И что? У Серёги жена троих подняла — и фигура, и лицо. А для мужа надо стараться. Иначе смысл?» Я смотрела на него и думала: «Кому тут стараться, чучело ты офисное? Квартиру мою получил, зарплата — сорок тысяч, нос воротишь».
Но тогда я смолчала. Зубы сжала — и тишина. Позже позвала Алину на кухню, пока этот «султан» в телефоне завис. — Он всегда так с тобой? — Мам, ну… я сама виновата. Располнела после родов, не могу скинуть. — У нас в роду худых отродясь не было. Это конституция. И он знал, на ком женился. — Мам, я его люблю. Правда.
И знаете, что самое поганое? Она действительно верила в эту «любовь». Полгода я наблюдала, как дочь из кожи вон лезет. Похудела на двенадцать кило, дом блестел как операционная, щи-борщи три вида на плите. А в глазах — тоска. Не было там счастья. Я чуяла это материнским нутром, как приближение грозы за миг до первого грома.
И вот как-то в пятницу купила я на Крытом рынке лесных опят — Алина их в сметане обожала с детства. Решила завезти. Не позвонила заранее, хотела сюрприз сделать. Поднимаюсь на пятый этаж, ключом дверь открыла — я там прописана, для внуков захожу. В прихожей тихо, только из спальни музыка какая-то мутная.
Я сперва не поняла. Думала, телевизор оставили. Заглянула — и меня как кипятком ошпарило. Артур. На нашей семейной кровати. С какой-то девицей — патлы розовые, юбка, как пояс. Охрана автостоянки, честное слово.
Вы не представляете, какой там ор стоял. Я его такими словами поливала — соседи с четвертого этажа прибежали. «Тварь ты неблагодарная! В моём доме! На моих простынях!» Девица эта, пока я Артура за грудки трясла, подхватила свои лосины и в подъезд выскочила. Только каблуками процокала.
Алина вернулась через сорок минут — она пацанов в поликлинику водила, прививки. Заходит — на полу пакет с опятами рассыпан, я белая как мел, а этот сидит на диване и хоть бы глазом моргнул. Смотрит в стену.
— Мама… что тут?..
— Алин, собирай его вещи. Пусть катится.
— Ты с ума сошла?! Это мой муж! У нас дети!
— Дети без такого папаши здоровее будут.
— Мама, не лезь! Не лезь в мою семью!
И тут меня по-настоящему накрыло. Она его защищала. Стояла в коридоре, прижимала руки к груди и кричала, что я всё испортила. Что он просто «оступился». Что мы с ней вдвоём это переживём — лишь бы он остался.
Артур собрал спортивную сумку и ушёл. На пороге бросил Алине: «Я позвоню».
Неделю дочь трубку не брала. А потом сообщила тихо так, почти шёпотом: «Мама, он вернулся. Мы поговорили. Я его простила».
Земля ушла у меня из-под ног. Я сорок лет прожила, мужа похоронила, Алинку одна на ноги ставила — и ради чего? Чтобы моя внуков мать половой коврик в собственном доме из себя строила?
Я не спала двое суток. А потом села к телефону и вспомнила одну фамилию. Одного мальчика из военкомата на Астраханской, с которым меня судьба свела на родительском собрании месяц назад. Он обмолвился, что у них план недобор и «танкистов с боевым опытом срочной днём с огнём ищут». А я помнила: Артур когда-то хвастался, что в учебке под Чебаркулём на Т-72 отпахал целый год. Механик-водитель.
Наутро позвонила. Сказала ровно то, что знала. Фамилия. Адрес. Военно-учётная специальность. Что скрывается от мобилизации — ни разу не встал на учёт. Всё.
В четыре часа дня мне перезвонил тот самый мальчик: «Спасибо, Светлана Петровна. Медкомиссию ваш Артур Ренатович уже прошёл. Категория А. Завтра отправка».
Трубку я положила и налила себе чаю. Руки не дрожали. Совсем.
Алина позвонила в десять вечера. Рыдала в голос — так, что слов не разобрать. «Ма-а-ама… как ты могла-а-а… ты кто вообще после этого… Артура забирают… дети отца лишились…»
— Я им деда не верну, Алин. А отец-кобель им ни к чему. Пусть там мужиком побудет, раз дома не вышло.
— Я тебе этого никогда не прощу! Слышишь?! Никогда!
И бросила трубку.
Прошло полгода. Алина со мной не разговаривает — только сухие эсэмэски про внуков. Артур где-то под Херсоном, пишет ей каждый день: «Люблю, скучаю, геройствуем». Прислал фото в каске и с шевроном — дочь постила в статус, я видела. Всё ждала, когда он подвиг совершит и вернётся с медалью. А на прошлой неделе тишина оборвалась — звякнула мне.
— Мам… ты была права.
Оказывается, вторая «розовая патла» сама её нашла. В соцсетях, по геометке полка. Такие же обещания, такие же сердечки. Только адресатка уже не Алина.
Я приехала к дочери в тот же вечер. Сидели на кухне, молчали. Данька возил машинку по столу, Славка спал. Алина смотрела в одну точку и вдруг спросила:
— Мам… а если бы ты не позвонила тогда?
— Я бы тебя потеряла, дочь. Не сразу. Через год, через два. Но потеряла бы.
Она кивнула и уткнулась мне в плечо. За окном падал снег — крупный, февральский. Машинка Данькина упала на пол и зажужжала колёсами по линолеуму.
Я не знаю, правильно ли сделала. Но дочь снова рядом. И внуки спят спокойно. А прощение… прощение — дело времени.
