Николай Гуцуляк не умел расписаться иначе, чем печатными буквами — «Н. ГУЦУЛЯК», каждая буква как палка в заборе. Когда в сельсовет Верховины приходила бумага, он вертел её так и эдак, разглядывал печать, потом откладывал на подоконник до вечера, пока не вернётся сын из школы.
— Ну-ка, Тарасе, прочти, что там пишут.
Тарас родился в 1985-м, в хате под Черемошем, куда зимой не всегда добирался автобус. Отец держал восемнадцать овец на склоне за Игрецким лугом и уходил к ним затемно — Тарас помнит, как в четыре утра скрипела дверь, и в щель тянуло холодом и запахом мокрой шерсти. Мать оставалась с хозяйством: то куры, то печь, то трое младших. Денег в доме почти не водилось — по субботам мать пересчитывала мелочь на автобус до Косова, и её всегда не хватало на что-то одно: то на тетради, то на сахар.
Отец школу не закончил — после четвёртого класса погнал скот, так и остался. Стеснялся этого страшно, хотя виду не подавал. Однажды Тарас, лет восьми, спросил напрямую, почему тот не читает объявление на клубе, — отец только отмахнулся, мол, глаза слабые. Тарас поверил не сразу, а когда понял правду, ему стало не по себе — не от жалости, а от того, что отец так тщательно это скрывал.
Зато была у Николая одна навязчивая мысль, которую он повторял, наверное, раз в неделю:
— Учись, сынку. Чтоб не бегал потом, как я, по людям — прочти да прочти. Сам чтоб мог.
Груша была самой старой из отары — рыжая, с чёрным пятном на лбу, единственная, кого отец назвал по имени. Остальных считал по головам, а эту звал, когда гнал их с пастбища: «Груша, куда почесала, назад!» Тарас с семи лет таскал ей хлебные корки, а она тыкалась мокрым носом ему в ладонь и не отходила, пока не съедала всё до крошки. Отец растил её, как он сам говорил, «на чёрный день» — не на мясо, не на продажу, а про запас, если совсем прижмёт.
В восьмом классе Тарас чуть не бросил всё — лицей в Косове требовал денег на проезд, на форму, на учебники. Ночью он услышал, как родители шепчутся на кухне. Мать почти плакала:
— Николай, чем платить будем? До получки восемь дней, а хлеба нет уже.
Отец долго молчал. Потом сказал фразу, которую Тарас пронёс через всю жизнь:
— Хлопец пойдёт учиться. Если надо — продам овец. Я ещё покручусь как-нибудь, а ему учиться надо.
Тарас лежал, уткнувшись в подушку, и старался не всхлипывать, чтобы никто не догадался, что он всё слышал.
Утром отары на лугу было на одну овцу меньше. Тарас пересчитал — раз, другой — и понял, кого не хватает. Груши на склоне не было. Он побежал к загону, но там уже стоял чужой грузовик, и мужик из Косова заводил её по доске в кузов, держа за верёвку на шее. Груша упиралась, скользила копытами по мокрым доскам, оглядывалась на хату. Тарас стоял у забора и смотрел, не подходя ближе, — боялся, что если подойдёт, то бросится отбирать верёвку. Отец в это время колол дрова во дворе, спиной к дороге, и не обернулся, пока грузовик не уехал.
Вечером на столе появились новые ботинки — сорок первый размер, ровно его. Отец подвинул их через стол, не глядя в глаза:
— Меряй. Как раз к сентябрю.
Тарас промолчал. Про Грушу они с отцом не заговаривали больше никогда — как будто её и не было.
Кожух — один и тот же — отец таскал лет двенадцать, пока подкладка не расползлась в труху. За столом, если оставался последний кусок сала, подвигал его к сыну:
— Ешь, я на пастбище перекусил.
Иногда, Тарас потом понял, не перекусывал вовсе.
Лицей Тарас окончил с отличием, поступил в Ивано-Франковский технический — на экономику, хотя мечтал раньше о чём угодно попроще, лишь бы ближе к дому. В день отъезда отец проводил его до автобусной остановки в Верховине, сунул в ладонь мятые купюры — что-то около трёхсот гривен, по тем временам сумма немаленькая для их семьи.
— Держи.
— Тату, а вам самим на что остаётся?
Отец пожал плечами:
— Овцы остались. Им карманные не нужны.
Засмеялся, но глаза при этом отвёл в сторону, и Тарас это запомнил.
Дальше были годы без выходных: подработка в студенческой столовой, потом курьером, потом первая настоящая работа — в маленькой логистической конторе, где Тарас за три года дорос от диспетчера до начальника отдела. В 2014-м открыл своё дело — небольшая транспортная компания, три фуры на старте. Прогорал дважды. Один раз чуть не потерял всё, когда партнёр вывел деньги и исчез. Спал по четыре часа, отвечал на звонки в два ночи, но каждый раз, когда хотел бросить, вспоминал отца, поднимающегося затемно на Игрецкий луг.
К 2026 году у Тараса Гуцуляка сорок два фуры, склад под Ивано-Франковском и офис на улице Незалежности, где на стене висит диплом в рамке и грамота от областной торгово-промышленной палаты. Но на столе, рядом с монитором, стоит только одна фотография — отец с овцами на фоне Черемоша, снимок ещё девяностых, помятый по углам. На обратной стороне, шариковой ручкой, кто-то из младших сестёр когда-то подписал: «Тато і Груша».
В то сентябрьское утро Тарас вышел из машины у края села — «Тойоту» оставил у моста, дальше пошёл пешком, в костюме, по грязи, мимо покосившегося сельского клуба, мимо магазина, где до сих пор торговали по старинке — в долг, «на книжку». На склоне, среди овец, он увидел отца. Тот же кожух, та же палка, только волосы совсем седые, а шаг стал короче.
Николай узнал сына издалека и засмеялся первым:
— Ты чего в таком костюме к овцам приперся? Испачкаешь всё!
Тарас подошёл и обнял его — коротко, неловко, отец даже руки не сразу поднял, а потом хлопнул сына по спине два раза, как хлопают по плечу мужика на работе.
— Тату. Помните Грушу?
Отец кивнул не сразу, отвёл взгляд на отару.
— Продал её тогда. Ботинки тебе купил и на автобус до Косова хватило.
— Знаю. Я видел, как её грузили.
Отец крякнул, поправил палку в руке:
— И молчал сорок лет.
— А что говорить было.
Тарас достал из портфеля синюю папку с застёжкой, положил на пенёк рядом с ними. Отец крутил бумаги так же, как раньше крутил письма из сельсовета — искал, за что зацепиться взглядом. Внутри был договор дарения дома в Верховине на имя матери и отца пожизненно, а следом — документы на новую хату в селе, с газовым отоплением и ванной, купленную неделю назад у соседа за девятьсот тысяч гривен.
— Тарасе, зачем такие деньги…
— За Грушу, тату. С процентами.
Отец засмеялся, но уже мокро, и махнул рукой в сторону хаты — иди, мол, отсюда, нашёл о чём. Потом отвернулся к овцам и крикнул, как кричал всегда:
— Куда почесала, назад!
Одна из молодых овец в отаре подняла голову на его голос, а Тарас в тот вечер сфотографировал отца на пороге новой хаты — в старом кожухе, который тот так и не согласился выбросить.
