Мяуканье било из камня — короткое, злое, требовательное, как будто кто-то там, в узкой щели известняка, был должен Оксане и не отдавал долг.
Она присела на корточки у ниши за старой водокачкой, там, где вдоль дороги на Пушкарёвку тянулась гряда карьерных камней, поросшая пожелтевшей травой. Пахло пылью и креозотом от свалявшихся у забора шпал. В щели, изогнутой так ровно, будто её выдолбили специально под маленькое тело, сидел рыжий котёнок — недели три от роду, с белым пятном на груди в форме запятой. Сидел, поджав лапы, и смотрел наружу.
— Ну что, герой, — сказала она вслух. — Зимовать тут собрался?
Колени хрустнули — сорок восемь лет всё-таки. Она уже четыре года носила сюда миски, с тех пор как её, бухгалтера кондитерской фабрики, сократили — сначала в первую волну, потом ещё раз в декабре. Теперь перебивалась заказами на дому, вела бухгалтерию для трёх ИП с Зигина, и этого хватало на коммуналку и на сухой корм для тех, кто прибивался к её подъезду на Ковпака.
Рядом на асфальте валялась пробка от «Живчика» — кто-то из местных пацанов сидел тут накануне вечером. Соседская дворняга Кузя, которая всегда увязывалась за Оксаной до водокачки, обнюхала нишу, чихнула и потеряла интерес — убежала гонять голубей у элеватора.
Оксана протянула палец. Котёнок обнюхал, но не отпрянул. За камнем виднелись ещё две такие же щели, поглубже, — видно, там родился весь помёт, только остальных уже разобрали или они разбежались сами. Этот остался один.
Она хотела взять его сразу, но переноски с собой не было, а сгребать голыми руками в куртку — не хотелось спугнуть. Решила вернуться через день.
Ночью на девятое сентября пошёл дождь, а к утру резко похолодало — по местному каналу накануне обещали заморозки на почве, ранние в этом году. Оксана не спала: лежала и считала, сколько градусов выдержит трёхнедельный котёнок в мокрой щели известняка. Утром побежала к водокачке раньше обычного, без завтрака, с переноской и старым свитером внутри вместо подстилки.
Котёнок был на месте, но не сидел, а лежал, свалявшийся, дрожащий, и не поднял голову, когда она позвала. Она вытащила его — лёгкий, почти невесомый, тело мокрое до костей. Он даже не вцепился в рукав, как она ожидала, — просто обмяк у неё в ладонях.
Дома, на Ковпака, в кухне хрущёвки, где уже жили два взрослых кота, она завернула его в полотенце и держала у батареи, растирая бока, пока он не начал слабо попискивать — сначала это её напугало больше, чем молчание. К вечеру он немного согрелся, выпил из пипетки тёплого молока с водой, но дышал часто и неровно, и Оксана всю ночь просидела рядом на табуретке, проверяя, шевелится ли его бок под свитером.
Валентина Петровна, соседка снизу, зашла утром за солью, увидела котёнка и переноску и покачала головой:
— Опять притащила? У тебя их уже сколько, пять?
— Шесть теперь. Если доживёт, — ответила Оксана, не поднимая головы от миски с водой, которую грела на плите.
— Если? — Валентина Петровна нахмурилась, взяла соль, но у двери задержалась. — Деньги на врача есть хоть?
У Оксаны было триста двадцать гривен, отложенных на зимнюю резину для старой стиральной машины — та подтекала уже месяц. Больше в доме не было ничего. Валентина Петровна, уходя, сунула ей пятьдесят гривен «на этого рыжего» — ворчала, а рука сама потянулась к кошельку.
К ветеринару на Шведскую Оксана повезла его тем же вечером, на последние деньги — на маршрутку и на приём. Молодой врач, Гринчук, послушал стетоскопом дольше, чем ей хотелось бы, хмурился, потом сказал: переохлаждение, обезвоживание, сердце пока держит, но с котятами в его возрасте счёт может идти на часы, а не на дни. Оставил на ночь у себя, под капельницей, — денег на это уже не хватало, но он не взял доплату, сказал, до утра просто понаблюдает.
Ночь Оксана провела дома одна, без него, и это было хуже, чем сидеть у батареи, — она то и дело хватала телефон, чтобы позвонить в клинику, и клала обратно, боясь услышать не тот ответ. В шесть утра не выдержала, позвонила сама.
— Живой, — сказал Гринчук сонным голосом. — Есть просит. Забирайте.
Она заплатила ещё сто гривен за ночь наблюдения — отдала последнее, что было, — и понесла его домой в переноске, прижимая к себе крепче, чем нужно.
— Родила его там кошка, а сама, видно, погибла или ушла, — сказал ей врач напоследок, застёгивая замок переноски. — Ещё одна ночь под дождём — и всё. Вы вовремя.
Оксана вышла на холодный уже воздух — снег в тот год лёг рано, в середине ноября, хоть сейчас был только сентябрь и мороз только подступал — и, пока шла до остановки, думала о том, что человек, в общем-то, редко успевает вовремя хоть что-то. А тут — успела, на несколько часов, но успела.
Котёнка назвали Кирпич — за то, что цветом шёрстка была точь-в-точь как та каменная ниша, в которой его нашли. Он прижился быстро: через неделю уже гонял по коридору катушку от ниток, через месяц спал у Оксаны в ногах, свернувшись между двумя старшими котами так, будто был там всегда.
Прошло два года. Кирпич вырос в крупного рыжего кота с той же запятой на груди, спал теперь на подоконнике третьего этажа и в окно смотрел на те же гаражи и ту же водокачку. Оксана иногда водила его туда на поводке. Кирпич подходил к каменной щели, нюхал её и уходил дальше, к траве, без всякого интереса — ниша давно перестала быть его домом.
Каждый год, седьмого сентября, Оксана приносила к камням миску корма — не для Кирпича, для следующего, кто, может, там появится. В прошлом году появился чёрно-белый, она забрала и его, назвала Дым. В этом году, седьмого сентября, у ниши никого не было. Она просидела на корточках минут двадцать, слушая, не донесётся ли из щели то самое требовательное мяуканье, потом встала, отряхнула колени и пошла домой — семь котов на Ковпака, восьмой, если найдётся, поместится тоже.
