В семьдесят два года я перестала застилать постель сразу после того, как встаю. Дочь пришла как-то утром и заявила, что я «опускаюсь». А ведь, оказывается, привычка превращается в диагноз быстрее, чем успеваешь заметить.
Меня зовут Оксана Дмитриевна, живу я в Киеве, на Дегтяревской, в двухкомнатной хрущёвке пятого этажа без лифта. Соседи снизу держат кота, который орёт на весь подъезд по утрам, а из окна кухни видно рынок «Куреневский» — туда я хожу по субботам за творогом к одной и той же бабушке уже лет пятнадцать.
Всю жизнь я была человеком расписания. Мой муж, Богдан, вставал в семь даже после того, как вышел на пенсию, и я подстраивалась. Кофе в семь пятнадцать, бутерброд с помидором, постель заправлена до восьми, шторы раздвинуты, кухня прибрана — и только потом можно было идти в магазин. Годами мне даже в голову не приходило, что можно иначе.
Богдан умер четыре года назад, в ноябре. И я держалась за тот же порядок, будто отступить от него значило предать его память. Сперва это спасало — дела не давали квартире стать слишком пустой. А потом будильник стал звонить как будто не для меня, а для кого-то, кто уже не жил в этой квартире.
Одной зимой я начала задерживаться в постели на десять минут дольше, потом на полчаса. Иногда завтракала в девять, включив новости, иногда варила кофе и несла его на балкон — благо балкон застеклён, и даже в феврале там можно сидеть в куртке с чашкой. Постель могла подождать до обеда, а бывало, я вообще её не трогала, если никто не собирался заходить. Мне понравилось не начинать день бегом. Я не болела, не запустила себя. Просто больше не нужно было никому доказывать, что в восемь утра в моём доме порядок.
Дочь Ирина заезжает по средам перед работой. Ей сорок четыре, двое детей-подростков и жизнь, расписанная по минутам между офисом на Печерске и репетиторами. В одну из сред она приехала около девяти и застала меня в халате, с волосами кое-как собранными в пучок, за завтраком — хлеб с маслом и вишнёвым вареньем. Постель не заправлена, тапки со вчерашнего вечера валяются в зале.
Она остановилась в дверях и сказала: «Мам, ты как-то совсем опускаешься в последнее время».
Я думала — шутит, и потянулась за чашкой кофе. Ирина не улыбнулась. Прошла в спальню, рывком распахнула окно, вернулась и, опершись на спинку стула, стала спрашивать: сплю ли я, ем ли нормально, выхожу ли на улицу. Я отставила чашку так резко, что кофе плеснуло на блюдце.
— Я вчера ужинала с соседками с четвёртого этажа. В пятницу у меня бассейн. В субботу иду на рынок с сестрой, — перечислила я.
— Не об этом речь. Ты всегда была очень аккуратной, — сказала Ирина, и по тому, как она это произнесла, я поняла: она смотрит не на незаправленную постель. Она смотрит сквозь неё, на что-то другое.
Её бабушка, моя мать, перестала следить за собой, когда заболела — тогда, в девяностых, без диагноза толком никто и не разбирался, просто в один день перестала выходить из комнаты. Ирина тогда была подростком и запомнила это на всю жизнь.
Через три дня она приехала снова, без предупреждения, в четверг вместо среды. Я как раз сидела на балконе с кофе, в халате, простыни в спальне были смяты со вчера. Ирина прошла мимо меня на кухню, открыла холодильник, пересчитала пакеты с творогом — три штуки, — и спросила, зачем мне столько, не забываю ли я, что уже покупала.
— Ирина, я купила творог в субботу и во вторник. Это разный творог, — сказала я.
— Мам, я не обвиняю тебя. Я просто хочу понимать, что происходит.
— Ничего не происходит. Происходит среда. Точнее, четверг.
Она захлопнула холодильник сильнее, чем нужно, и вышла, не допив чай, который сама себе налила пять минут назад.
Следующие дни я снова заправляла постель, едва встав, — не потому что хотела, а потому что знала: может зайти Ирина без звонка. Одним утром я поймала себя на том, что разглаживаю простыню руками, ещё толком не проснувшись, вожу ладонью по складкам, будто от этого что-то зависит.
Развязка случилась в следующую среду. Ирина приехала в восемь сорок, ещё до того, как я успела допить первую чашку. Постель была не заправлена — в тот день я решила, что не буду больше подстраиваться. Ирина увидела это через открытую дверь спальни и осталась стоять в прихожей, не разуваясь.
— Ты специально, да? — спросила она.
— Специально не заправляю постель? Да, специально, — ответила я и поставила перед ней вторую чашку, налила кофе. — Сядь.
Она не села. Стояла, держась за ремень сумки.
— Я боюсь пропустить момент, — сказала она тихо. — Как с бабушкой. Она перестала выходить из комнаты, и никто не заметил, пока не стало поздно.
— Я не бабушка. Я не сижу в комнате. Я сижу на балконе с кофе, — я отодвинула стул рядом с собой. — Ира, мне было тридцать, когда бабушка заболела. Я помню, как это было. И я обещаю тебе: если я забуду заплатить за коммуналку, перестану есть или заблужусь на обратном пути с рынка — вот тогда приходи и разбирай мои шкафы. А за незаправленную постель в девять утра меня судить не надо.
Она села. Взяла чашку двумя руками, но не пила, просто держала.
— Я не знаю, как иначе смотреть на тебя теперь, — сказала она. — После бабушки я всё время жду знака.
— Тогда научись отличать знак от того, что я просто пью кофе.
Она молчала долго, вертела чашку на блюдце. Потом сказала, что заедет в субботу — не проверить, а просто так, помочь донести сумки с рынка.
В субботу она пришла с пустыми руками, без предупреждения открыла дверь своим ключом и застала меня всё в том же халате, с неубранной постелью — я в тот день вообще решила её не трогать. Ирина посмотрела на спальню, потом на меня, ничего не сказала, взяла с полки вторую чашку и сама налила себе кофе.
Через месяц она позвонила по другому поводу — нашла в интернете патронажную службу: сиделка, тревожная кнопка, звонки три раза в неделю, тысяча пятьсот гривен в месяц, за её счёт, «на всякий случай». Я поблагодарила и отказалась. Достала папку с документами, которую собирала ещё при Богдане, — ксерокопии паспорта, ИНН, договор на квартиру, номера соседок с обоих этажей, лист с телефоном моего терапевта из поликлиники на Мельникова. Положила папку на видное место в шкафу, показала Ирине, где лежит.
— Если что-то случится — вот всё, что нужно. Звони соседке снизу, она дома почти всегда. А патронажная служба мне не нужна, пока я сама справляюсь.
Ирина посмотрела на папку, потом на меня.
— Ты обиделась?
— Нет. Я просто хочу решать сама. А не чтобы за меня решали заранее, ещё до того, как случай наступит.
Она кивнула и убрала телефон.
По средам она всё ещё заезжает. Иногда я одета и в квартире прибрано, иногда нет. В то утро, когда она приехала в последний раз, я сидела на балконе — кофе остывал в чашке, из старого приёмника тихо играл «Промінь», а простыни в спальне так и лежали смятые с ночи, дожидаясь часа, когда мне самой захочется их поправить.
