Львов, конец марта. Снег ещё лежал грязными комками у бордюров, а в переходе на Личаковской пахло горячими вафлями из ларька — Оксана каждое утро проходила мимо этого запаха, как мимо будильника: если учуяла вафли, значит, опаздывает на смену в отель "Днистер" ровно на семь минут.
Ей было двадцать три, и она устроилась горничной три месяца назад, после того как закрылось швейное ателье на Городоцкой, где она работала вместе с матерью. У матери отказала поясница ещё зимой — сначала списывали на застуженную спину, потом невролог в поликлинике сказал слово "грыжа" и выписал направление, которое так и лежало на холодильнике без дела, потому что операция стоила сорок тысяч гривен, а таких денег не было даже приблизительно. Мать теперь целыми днями сидела дома на Замарстиновской, обклеенная перцовыми пластырями, и Оксана была единственной, кто мог приносить в дом хоть какие-то деньги. Полторы тысячи гривен в неделю, плюс чаевые, если повезёт с этажом.
Третий этаж считался проклятым среди горничных. Там жил постоянный гость — Артём Ковальчук, владелец сети автосалонов, человек, который снимал люкс уже второй год подряд, потому что судился с бывшими партнёрами за долю в бизнесе и, по слухам, боялся ночевать в собственном доме. Горничные шептались, что характер у него — как у бультерьера с похмелья: за смятое полотенце уволил Марічку из вечерней смены без выходного пособия, за пятно на скатерти орал так, что было слышно на ресепшене.
— Ты туда без крайней надобности не заходи, — предупредила её тётя Галя, старшая горничная, работавшая в отеле ещё с советских времён, когда он назывался "Интурист". — А зашла — под ноги смотри и не задерживайся ни на минуту. У него камера в коридоре на телефон подключена, он с переговоров может в неё заглянуть.
Оксана кивнула. В тот четверг ей выпало убирать именно триста двенадцатый номер. Ковальчук должен был вернуться только вечером, с переговоров в Киеве, — так сказали на ресепшене.
Она перестелила постель, протёрла подоконник, расставила заново флаконы в ванной — дорогие, французские, один такой флакон стоил примерно как месяц оплаты коммуналки за квартиру матери. Две последние ночи Оксана почти не спала: соседка снизу залила потолок, вызывали аварийку, та приехала только к полуночи, а потом ещё час скандалили в подъезде, кто платит за ремонт. Работу она закончила и присела на край кровати — на секунду, отдышаться, поправить косынку. Шёлковое покрывало было прохладным, как вода из-под крана. Она успела подумать, что надо будет позвонить матери насчёт лекарств, и не заметила, как отключилась.
Разбудили её голоса за дверью. Дверь открылась, и на пороге стоял он — в тёмном пальто, с телефоном в руке, а за спиной у него двое из службы безопасности отеля: администратор увидела на мониторе, что горничная не выходит с этажа уже сорок минут, и подняла тревогу.
Ковальчук остановился посреди комнаты и с полминуты просто смотрел на неё, не говоря ни слова. Ароматическая свеча на тумбочке потрескивала, оплывая воском на блюдце, и Оксана слышала собственный пульс где-то в ушах.
— Встаньте, — сказал он наконец, и это была не та ярость, которую она себе представляла по чужим рассказам, а холодная, будничная команда, как будто он диктовал секретарю письмо.
Она вскочила, зацепилась каблуком за край ковра, чуть не упала, схватилась за спинку кровати. Начала бормотать: про две бессонные ночи, про соседку с потопом, про то, что мать сидит без работы с больной спиной и что она, Оксана, никогда, никогда больше.
— Хватит, — оборвал он, не повышая голоса. — Как вас зовут?
— Оксана. Оксана Гринько.
Он смотрел на неё дольше, чем требовал простой вопрос, потом развернулся к охране:
— Идите вниз. Я разберусь сам.
Дверь закрылась. Оксана осталась стоять, вцепившись в край фартука так, что побелели костяшки. Она уже прикидывала, что скажет матери, — что уволили без расчёта, что в трудовой теперь запись, после которой её и посуду мыть не возьмут ни в одну приличную кафешку.
Ковальчук не потянулся к телефону. Он сел в кресло у окна, достал сигарету, покрутил её в пальцах, не закуривая, — видимо, бросал и по привычке ещё держал пачку в кармане.
— Сколько вы получаете в неделю?
— Полторы тысячи.
— А если я вас сейчас уволю за это, куда пойдёте?
Оксана молчала. Ответа у неё не было — ни одного отеля во Львове, где брали бы без опыта и рекомендаций, она не знала.
— Вот и я не знаю, — сказал он вдруг, будто разговаривая сам с собой, и это прозвучало странно из уст человека, о котором ходили слухи как о самодуре. — Знаете, сколько раз за этот год я увольнял людей вот так, с порога, потому что был не в духе после суда? Марічку из вечерней смены — за полотенце. Механика в автосалоне на Кульпарковской — за то, что тот перепутал заказ. А потом сидел ночью и думал: может, у него тоже мать больная.
Он замолчал, будто сам удивился, что сказал это вслух, и раздражённо бросил сигарету обратно в пачку.
— Это не значит, что я теперь добрый. Не обольщайтесь.
— Я и не… — начала Оксана, но осеклась.
— Идите, — сказал он резко. — Пока не передумал.
Она ушла, так и не поняв, повезло ей или нет. Три дня после этого Оксана ждала звонка от директора отеля с требованием сдать бейдж. Тётя Галя, узнав про случай, только присвистнула:
— Живая ты, считай. Обычно после такого сразу к начальству тащат.
— Может, ещё потащат, — ответила Оксана. — Он просто отложил.
Но звонка не было. Вместо этого через неделю на ресепшен пришёл конверт на её имя — без подписи, только визитка юриста по фамилии Дзюба и записка от руки: "Позвоните, если ещё не передумали работать на кого-то, кроме меня".
Оксана позвонила не сразу — два дня крутила визитку, советовалась с матерью, которая сказала прямо: "Не нравится мне это, доня, богатые просто так подарков не делают". Дзюба на звонок ответил сухо, по-деловому, ничего толком не объяснил, только назначил встречу в офисе на Стрыйской. Там выяснилось, что Ковальчук вкладывает деньги в переоборудование швейного цеха — того самого помещения на Городоцкой, где раньше стояло ателье её матери, а после закрытия три года пустовало под склад стройматериалов.
— Он не первый месяц об этом думает, — сказал Дзюба, листая бумаги. — После того случая просто решился. Совпадение вас не касается — деньги реальные, договор реальный, можете проверить у нотариуса.
Восемь женщин, включая мать Оксаны, получили работу заново — с зарплатой, которая всё равно была скромной по меркам автосалонов Ковальчука, но втрое больше того, что платило старое ателье. Оксане предложили место администратора цеха — не в шесть раз больше прежнего, а вдвое, и с испытательным сроком в три месяца, о чём Дзюба предупредил отдельно, глядя в бумаги, а не на неё: "Если не справитесь, никто с вами церемониться не будет, статус вашей матери тут ни при чём".
Оксана согласилась. Мать, когда услышала новость, сначала долго молчала над тарелкой борща, а потом сказала только: "Ну и что теперь, кланяться ему идти?" — и Оксана не нашлась, что ответить.
Из отеля она уволилась через месяц, отработав положенный срок. В последний день зашла на третий этаж — не убирать, а забрать забытый в подсобке зонт — и столкнулась в коридоре с Ковальчуком. Он коротко кивнул ей, как совершенно постороннему человеку, и прошёл мимо, разговаривая по телефону о каком-то грузе запчастей, застрявшем на таможне в Мостиске. Оксана поняла, что для него эта история давно закрыта, а для неё только начинается — с цехом, с матерью, с чужими деньгами, за которые ещё предстояло доказать, что она их стоит.
Она купила у ларька две вафли — себе и матери — и впервые за долгое время шла домой не по привычному маршруту через переход, а в обход, через парк, потому что спешить больше было некуда.
