Отца Ярослава Дубчака в приходе Святого Николая на Подоле все звали просто батюшка Слава — человек лет пятидесяти пяти, который тридцать лет прослужил в этом храме и знал в лицо каждую бабушку с Андреевского спуска. Он и рассказывает эту историю — так, как видел её сам, с самого начала.
— Костик у нас появился года три назад, — говорит отец Ярослав, разливая чай в ризнице. — Рыжий, полосатый, одно ухо чуть надорвано — видно, подрался с кем-то в юности. Пришёл со двора, прижился. Кто его кормил, кто миску воды ставил у входа в церковную лавку. Дети из соседней школы на Покровской после уроков специально крюк делали — погладить.
Двор храма — старый, брусчатка, каштаны, за оградой трамвай звенит на повороте к Контрактовой площади. Именно там, у ограды, Костик обычно и сидел, щурясь на солнце.
Но в начале августа кот пропал. Три дня его не было видно, а потом одна из прихожанок, тётя Валя, торговавшая свечками, подняла голову — и ахнула.
— Он сидел на карнизе, — рассказывает отец Ярослав. — Метрах в семи от земли, под самым куполом бокового придела, там, где каменный выступ идёт вдоль стены. Как забрался — одному богу известно. А спуститься не мог. Камень мокрый после дождя был, скользкий, а он же не альпинист.
Девятнадцать дней. Отец Ярослав считал их по записям в церковном журнале, где для порядка отмечал, кто приходил, кто жертвовал на ремонт колокольни. Всё это время Костик сидел на карнизе — иногда мяукал, чаще просто смотрел вниз, на двор, на людей, которых знал.
— Приходили каждый день, — говорит батюшка. — Кто-то ставил миску с сушкой у стены, хотя добросить туда не мог. Женщины плакали прямо у меня в притворе. А старик один, Петро Гнатович, каждое утро приходил в семь, смотрел наверх минут десять и уходил на рынок за черешней — торговал там уже сорок лет.
Именно тогда, в приходском совете, и прозвучало то самое слово — «убрать». Кто-то из членов совета, человек прагматичный, отвечавший за хозяйство храма, предложил вызвать службу отлова и просто снять кота с территории. Мол, привлекает шум, беспокойство, люди лазают по стройлесам, которые как раз стояли у придела на реставрации — а это опасно, случись что.
— Я тогда не спорил вслух, — признаётся отец Ярослав. — Но про себя думал: снять его снять, а куда потом? На улицу, за ограду, чтобы не мозолил глаза? Это ведь не решение, а просто перекладывание совести на чужой двор.
Развязка наступила на двадцатый день, в субботу, около восьми утра. Строители, работавшие на лесах у придела, закончили укреплять последний ярус — и один из них, молодой парень по имени Дмитро, вызвался попробовать. Медленно, придерживаясь за металлические трубы конструкции, он поднялся до уровня карниза и просто сел рядом, не хватая кота, не тянул руки резко.
— Минут пятнадцать он там просто сидел, — вспоминает отец Ярослав. — Разговаривал с ним тихо, будто с соседом. А потом Костик сам подошёл, сам залез к нему за пазуху, в расстёгнутую куртку. Мы внизу стояли, человек двадцать, и никто не проронил ни слова, пока Дмитро спускался.
Кота осмотрел ветеринар — обезвоживание, потеря веса, но переломов и травм не было. Через два дня Костик снова расхаживал по двору, будто ничего и не случилось.
А вопрос с приходским советом решился уже без крика. В следующий понедельник, когда собрался совет, отец Ярослав положил на стол папку — смету на установку небольшого деревянного домика для кота у стены сторожки и договор с ветеринарной клиникой на Хорива на регулярный осмотр и прививки, тысяча двести гривен в год. Рядом лег лист с подписями — сорок семь прихожан, собранные за один воскресный день, с просьбой оставить Костика при храме официально, как «приходского кота».
Тот самый член совета, что предлагал вызвать отлов, папку открыл, пролистал, ничего не сказал — и подписал смету следующим по кругу.
Домик поставили в сентябре, у южной стены, там, где меньше сквозит. Костик спит в нём зимой, а летом всё так же сидит у ограды, встречая детей, идущих из школы, и старика Петра Гнатовича, который теперь по пути на рынок останавливается не смотреть наверх, а просто почесать его за целым ухом.
