Проезд в маршрутке номер двенадцать в Чернигове стоит десять гривен, и в тот вторник Ирина Сергеевна Ковальчук пересчитала мелочь в ладони три раза, прежде чем поняла — хватает только на дорогу туда, обратно придётся идти пешком через мост.
Она работала кастеляншей в областной больнице двадцать три года. Знала эту клинику лучше, чем собственную кухню: какая дверь в травматологии скрипит, где на третьем этаже отходит плинтус, в каком кабинете вечно пахнет валерьянкой. Знала и сына тех врачей, что оперировали здесь же, — Максима Олеговича Шевчука, заведующего отделением, к которому весь город записывался за три месяца.
Максим был сыном её покойной сестры Галины. Ирина растила его с семи лет, после того как Галина умерла от воспаления лёгких, а отец мальчика уехал на заработки в Польшу и просто не вернулся. Растила на кастеляншину зарплату, штопала форму, варила борщ на всю неделю по воскресеньям, отдавала последнее, чтобы он поступил на медицинский в Харькове.
Теперь у Максима был кабинет с кожаным креслом, немецкая машина возле входа и жена Диана, которая на каждый праздник присылала Ирине открытку через мессенджер — и ни разу за пять лет не позвонила просто так, без повода.
В тот вторник Ирина упала на автобусной остановке — поскользнулась на льду, который дворники не успели посыпать, и почувствовала, как что-то хрустнуло в бедре. Скорая привезла её в ту самую больницу, где она проработала всю жизнь, в отделение, соседнее с кабинетом племянника.
— Перелом шейки бедра, — сказал молодой травматолог, разглядывая снимок. — Нужна операция, эндопротезирование. Без неё вы не встанете.
Ирина слушала это лёжа на каталке в коридоре, среди звона капельниц и запаха хлорки, который знала как собственное дыхание. И считала не про операцию — считала сумму. Она уже держала в руках похожие бумаги в регистратуре: протез плюс работа хирурга, плюс наркоз, плюс послеоперационное восстановление. Сорок восемь тысяч гривен. У неё на книжке лежало девять тысяч триста — отложенные на зиму, на дрова для дачного домика под Черниговом, куда она ездила из городской квартиры каждое лето.
Дежурная медсестра, молодая девушка по имени Оксана, вызвалась дойти до кабинета заведующего.
— Максим Олегович, там ваша тётя, Ковальчук Ирина Сергеевна. Перелом шейки бедра.
Максим не оторвался от компьютера, где заполнял историю болезни другого пациента, ещё несколько секунд, потом переспросил фамилию, будто она ему ничего не говорила.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть оформляют по общей очереди. У меня и так на две недели вперёд расписано.
Оксана замешкалась.
— Она просила передать: у неё есть деньги, но не хватает. Просила хотя бы узнать, можно ли рассрочку от больницы.
— Это не ко мне, это в бухгалтерию, — ответил он, не поднимая глаз.
Ирину положили в общую палату на четверых, в самом конце коридора, у окна, которое зимой продувало так, что приходилось спать в шапке. Соседкой по койке оказалась пенсионерка Валентина Петровна из Нежина, которая тоже ждала операции — у неё дочь работала в Италии сиделкой и уже перевела деньги за протез, только перевод застрял на три дня из-за банковских выходных.
— А у тебя кто? — спросила Валентина Петровна вечером, когда за окном совсем стемнело и в палате остался гореть только дежурный свет над дверью.
— Племянник. Заведующий этим отделением, — ответила Ирина и сама удивилась, как странно это прозвучало вслух.
Валентина Петровна выдержала паузу, потом сказала осторожно:
— Так пусть поможет. Он же врач, он же видит, что ты в его же больнице лежишь.
— Он занят, — сказала Ирина. — У него операции расписаны.
Она не стала объяснять, что двадцать лет назад, когда у неё самой закончились деньги на съём комнаты после развода, она заложила единственное золотое кольцо матери, чтобы оплатить Максиму репетитора по химии перед поступлением. Кольцо она так и не выкупила.
Три дня она пролежала без операции, потому что бухгалтерия не давала рассрочку без гарантийного письма, а гарантийное письмо мог подписать только заведующий отделением или главный врач, который был в отпуске в Карпатах. Боль в бедре к третьему дню стала такой, что она не могла даже сесть на кровати без помощи санитарки.
На третий день в палату зашла Диана — жена Максима, в дублёнке нараспашку, с телефоном в руке, будто заскочила по дороге в торговый центр.
— Тётя Ира, ну как вы? — сказала она, не садясь. — Максим просил передать, что операцию перенесли на следующую неделю, у него сейчас плотный график. И вот, — она положила на тумбочку пакетик с двумя мандаринами и упаковкой печенья, — это вам, чтобы не скучали.
Ирина взяла мандарин и повертела его в пальцах — с одного бока была мягкая гнилая вмятина, Диана явно схватила первое, что попалось под руку по дороге.
— Диана, — сказала Ирина тихо, — мне нужна операция сейчас. У меня кость срастается неправильно, каждый день без операции — это риск, что я вообще не встану.
— Ну тётя Ира, — Диана убрала телефон в карман и вздохнула, как взрослый, объясняющий ребёнку очевидное, — вы же понимаете, у Максима не резиновый график. И потом, если для всех делать исключения, то что о нём подумают коллеги?
Она ушла через семь минут, так и не сняв дублёнку.
В ту ночь Валентина Петровна дотянулась до тумбочки Ирины и переложила ей свой апельсин — единственный, что у неё оставался.
— Ешь, — сказала она. — Тебе силы нужны сейчас, а не потом.
Утром пришёл перевод дочери Валентины Петровны из Италии, и её увезли на операцию. Ирина осталась одна в палате с двумя пустыми койками и подгнившим мандарином на тумбочке.
На четвёртый день, ближе к обеду, в палату вошла заведующая хозяйственной частью больницы, Людмила Тарасовна Бойко, женщина лет шестидесяти, которая знала Ирину ещё с тех времён, когда та молодой девчонкой пришла работать в бельевую. Людмила Тарасовна услышала историю от санитарок — новости в больнице расходятся быстрее, чем в любой деревне.
— Ирина, ты мне скажи прямо, — сказала она, присаживаясь на край кровати, — сколько не хватает.
— Тридцать девять тысяч.
Людмила Тарасовна достала телефон, включила громкую связь и набрала номер главного врача — того самого, что был в отпуске в Карпатах.
— Виктор Андреевич, извините, что беспокою в отпуске. У нас кастелянша Ковальчук, двадцать три года стажа, лежит четвёртый день без операции по перелому шейки бедра, потому что заведующий отделением, который приходится ей родным племянником, не подписывает гарантийное письмо. Она вырастила этого человека одна, на свою зарплату. Я считаю, что это ненормально, и хочу, чтобы вы это знали, пока я иду разбираться дальше.
На том конце ответили не сразу, потом главный врач сказал что-то, отчего Людмила Тарасовна коротко хмыкнула и убрала телефон.
— Он подписывает удалённо гарантийное письмо от больницы. Операция будет сегодня вечером. И ещё он сказал, что вызовет Шевчука на разговор, как только вернётся.
Операция прошла успешно. Через два дня после неё, когда Ирина уже могла сидеть, в палату зашёл Максим — впервые за всё время. Он держал в руках пакет с апельсинами, свежими, без единого подгнившего бока.
— Тётя Ира, — начал он, — я знаю, что вышло неудобно, просто у меня действительно…
— Максим, — перебила она, — принеси мне, пожалуйста, лист бумаги и ручку. Хочу написать заявление.
Он растерялся.
— Какое заявление?
— На увольнение. Я двадцать три года стелила бельё в этой больнице и штопала твои рубашки все годы, пока ты рос. Теперь мне пятьдесят восемь, у меня есть маленькая дача под Нежином и трёхкомнатная квартира на Циммермана, которую я получила от больницы в девяностые как ветеран труда. Больше мне ничего от тебя не нужно — ни визитов, ни мандаринов, ни гарантийных писем.
— Тётя Ира, при чём тут квартира…
— При том, что я завтра иду к нотариусу и переписываю завещание. Раньше там стоял ты. Теперь там будет Людмила Тарасовна Бойко — потому что она за четыре часа сделала то, на что тебе не хватило трёх дней.
Максим стоял с пакетом апельсинов в руках так долго, что медсестра, заглянувшая проверить капельницу, тихо вышла обратно за дверь, не сказав ни слова.
Через неделю Ирина выписалась. Людмила Тарасовна отвезла её домой на своей старой «Шкоде», занесла сумку на третий этаж, заварила чай с мелиссой с дачи под Нежином. На следующий день они вдвоём поехали к нотариусу на улице Шевченко, и Ирина подписала новое завещание — ровно так, как обещала. Максим больше не звонил. А Ирина, выйдя из нотариальной конторы, купила себе на рынке килограмм настоящих, спелых мандаринов — и съела их все сама, до последней дольки, дома, за своим столом.
