Слепая тётушка Ганна
Село Зелёный Гай под Житомиром в сентябре пахло дымом из труб и мокрым листьем. У Оксаны Вишневецкой, в небольшом хозяйстве на краю села, этого запаха почти не чувствовалось — потому что на кухне с утра варился борщ, а на подоконнике стояли горшки с геранью, которую посадила ещё свекровь Оксаны, когда сама была молодой хозяйкой на этой же кухне.
Оксане было сорок два года, муж Богдан, трое собственных детей и ещё двое внуков от старшего сына Андрея. Дом трещал от людей. И всё же, когда соседка с другого конца села, старая Зина, умерла и оставила после себя тётку мужа — дальнюю, почти чужую родственницу — именно Оксана с Богданом сказали: забираем.
— Помнишь, как Зина сидела с тобой всю ночь, когда у Насти было воспаление лёгких? — сказала Оксана мужу, вытирая руки о фартук. — Никто её не просил. Сама пришла.
Богдан ничего не ответил, только кивнул и пошёл за ящиком с инструментами, чтобы освободить место на чердаке. Никому не нужно было объяснять больше.
Тётку звали Ганна. Ей было восемьдесят шесть лет, она ослепла десять лет назад и, если говорить прямо, как это говорили в селе, "уже не совсем своя". Забывала имена, путала время суток, иногда плакала без причины. Сама не могла донести ложку до рта. Никто бы её не осудил, если бы она попала в дом престарелых в Житомире — она была дальней родственницей, не матерью, не бабушкой. Но Богдан только отмахнулся от таких разговоров соседей.
— Человек — не собака, чтобы его отдавать, — сказал он за столом, и на этом всё закончилось.
Привезли её узелок с вещами — три платья, потёртые чётки, фотографию какого-то мужчины в военной форме. Искупали, переодели в чистый фартук, повязали платок под подбородком. Над кроватью повесили коврик с оленями, хотя Ганна всё равно ничего не видела. Оксана просто решила, что пустая стена — это непорядок.
И началась обычная жизнь: борщ и гречневая каша на обед, иногда лапша быстрого приготовления для детей, чай с сахаром по три ложки, потому что Ганна любила сладкое. Отвести в туалет, переодеть, помыть. И слушать её бормотание — потому что старушка говорила без остановки, тонким, дрожащим голосом, о вещах, которые не имели никакого смысла.
Пока однажды вечером, когда телевизор на кухне показывал прогноз погоды, а Богдан убирал инструменты после работы, Ганна села прямо на кровати и сказала:
— В сарае вор. Иди, Богдан.
Богдан засмеялся, но пошёл. В сарае застал пьяного соседа, Миколу, который складывал в мешок картошку и две банки солёных огурцов. Совпадение, подумал тогда Богдан. Глупое совпадение.
Прошло, может, две недели. Ганна сидела на кровати, перебирая пальцами бусины чёток, когда замерла и протянула руку, ища рукав Оксаны.
— Пусть Тарас не едет в город. Машина разобьётся.
Тарас, младший сын, в субботу собирался поехать с другом Виталиком на концерт в Житомир, на старом «Ланосе» Виталика — том самом, на котором они всегда ездили вдвоём, Тарас всегда впереди, рядом с водителем. Оксана заколебалась. Богдан сказал, что это глупости, но посмотрел на жену и что-то в её лице его остановило. Тарас остался дома, хотя злился и хлопнул дверью так, что стекло задрожало.
Виталик поехал один. В воскресенье утром зазвонил телефон — врезался в отбойник на трассе на Житомир, ровно в том месте, ровно в то время, когда они должны были там проезжать вдвоём. Машину разбило со стороны переднего пассажирского сиденья, того, на котором всегда сидел Тарас. Сам Виталик попал в больницу со сломанной рукой и сотрясением мозга. Никто дома не сказал этого вслух, но все подумали одно и то же.
С тех пор никто уже не называл слова Ганны бредом при ней. Да, она по-прежнему путала дни недели, по-прежнему не помнила, что ела обед час назад, по-прежнему не могла сама попасть ложкой в рот. Но её стали слушать.
В октябре Ганна упёрлась, что хочет билет лотереи. Повторяла это каждый день, тонким голосом, дёргая Оксану за рукав: купи билет, купи билет. Оксана отговаривалась неделю, потом другую. В конце концов Богдан, поехав на тракторе за запчастями для сеялки, заглянул в киоск "Українська національна лотерея" в Житомире и купил один обычный билет за пятьдесят гривен — больше чтобы старушка отстала, чем из веры во что-то.
Билет пролежал на серванте три дня, прежде чем кто-то вообще вспомнил о нём. Вспомнила Настя — на кухне, вытирая тарелки после ужина, — достала телефон, открыла приложение банка и стала вводить номера билета, диктуя себе вслух каждую цифру.
Оксана в этот момент домывала кастрюлю из-под борща. Она не остановилась, не обернулась — просто продолжала тереть губкой уже чистое дно, глядя, как вода стекает в слив.
Настя замолчала. Экран телефона осветил её лицо снизу, и несколько секунд она просто смотрела на цифры, не двигаясь, будто боялась, что они исчезнут, если моргнуть.
— Мам, — сказала она тихо. — Мам, положи кастрюлю.
Оксана поставила кастрюлю в раковину, вытерла руки о фартук — раз, другой — и только тогда обернулась. И тогда Настя закричала так, что Богдан уронил вилку на пол, а из спальни, шаркая тапками, выглянула сама Ганна, спрашивая, что случилось и не пожар ли.
Выиграли три миллиона восемьсот тысяч гривен.
В селе говорили по-разному — одни "около четырёх миллионов", другие "три восемьсот с чем-то", потому что сама семья, как это бывает у простых людей, говорила об этом уклончиво, лишь бы никто не знал точно. Но сумма была реальной: 3 800 000 гривен, переведённые на счёт в банке в Житомире, подтверждённые бумагой, которую Оксана спрятала в папку с семейными документами и заперла в ящике комода.
На эти деньги погасили кредит на дом, купили Андрею подержанный "Форд Транзит" для развозки товара, а Ганне — новый халат в цветочек, киевские вафли, которые она обожала, и красивое покрывало на кровать, бордовое с золотыми узорами.
— Она всё равно не видит это покрывало, — сказал кто-то из села с усмешкой.
— Она видит иначе, — ответила Оксана и больше на эту тему не говорила.
Теперь, почти год спустя, когда по телевизору идёт сериал после шести вечера, а за окном пахнет скошенной травой и дымом от соседского костра, Ганна сидит на этом бордовом покрывале, в чистом фартуке и накрахмаленном платке, как кукла. Перебирает чётки пальцами, слегка покачивается и что-то мурлычет своим тонким голосом — никто уже не пытается разобрать слова, просто сидят рядом с ней, кто в этот момент свободен.
Она по-прежнему не помнит, что ела на обед. По-прежнему не попадает сама ложкой в рот. Но Оксана каждый вечер садится рядом с ней на край кровати, берёт её руку в свою и говорит:
— Ну что там, тётушка, ещё что-нибудь нам расскажете?
И Ганна улыбается.
