Стою на пороге чужой уже квартиры, в тапках дочки, с котлетой в руке — картина, конечно, не для конкурса отцов года. Но пусть кто-нибудь попробует пожить восемь лет так, как жил я, а потом судит.
Началось всё в среду вечером, когда меня выставили из съёмной комнаты на Куренёвке — хозяйка нашла жильцов, готовых платить на полторы тысячи гривен больше. Дождь лил такой, что троллейбусы на Мельникова стояли по щиколотку в воде, а я стоял на остановке с двумя пакетами вещей и звонил дочери.
Оксана ответила сразу. Голос тёплый, домашний.
— Пап, ты чего? Приезжай, у меня же квартира от мамы, диван раскладной есть.
Вот тут вы уже киваете — ага, паразит, воспользовался ребёнком. А я скажу так: она сама позвала. Никто её за язык не тянул. И когда я утром грел ей чай в турке, потому что кофемашина оказалась сложной, а она бежала на пары в свой строительный колледж на проспекте Победы, — в тот момент я был просто отцом, который наконец пригодился.
С Региной мы вместе три года. Она работает в парикмахерской возле рынка на Лукьяновке, укладки делает, руки золотые. У неё своя комната в общежитии, крохотная, с плесенью в углу — жить там невозможно, я сам видел. Когда она приехала ко мне «на пару дней» с чемоданом и банкой варенья от матери из Житомира, я не выгнал её на улицу. Что бы вы сделали на моём месте?
Да, я не сказал Оксане сразу, что мы останемся вдвоём с Региной. Смалодушничал. Думал — обживёмся, притрёмся, а там и разговор будет другой, спокойный. Не вышло.
Люда — бывшая жена, мать Оксаны — влетела в квартиру в четверг вечером, вся в деловом костюме, будто прямо с совещания. У неё сеть оптовых складов, три филиала, я знаю: женщина она хваткая, никогда не была плаксой. Восемь лет назад, когда я ушёл, она даже не плакала при мне — просто сложила мои вещи в две сумки и поставила у двери. Тогда я думал, что это холодность. Сейчас понимаю — это была броня, которую она себе выстроила, чтобы не развалиться при ребёнке.
— Собирай манатки, Тарас. Время пошло.
Я попытался объяснить: мол, я отец, имею право видеться с дочерью, помогать по хозяйству. Регина в цветастом халате выглянула из спальни — не вовремя, я знаю, — и начала что-то говорить про шторы, про микроволновку. Признаюсь, мне самому стало не по себе от того, как это прозвучало со стороны. Будто мы въехали сюда как хозяева, а не как гости.
Люда напомнила мне про алименты — три перевода за восемь лет, и то после исполнительной службы. Я тогда огрызнулся про две тысячи на брекеты дочери. Это было мелко с моей стороны, я знаю. Но когда тебе тычут цифрами в лицо, хочется защититься хоть чем-то, даже глупым аргументом.
А потом в дверях появился Николай — водитель Люды, метр девяносто, в короткой куртке. Спокойный, страшный именно этим спокойствием. Он не сказал ни одного грубого слова — просто вытер ботинки о коврик и остался стоять у порога, заняв собой весь проём.
Пятнадцать минут. Я знаю, что за эти пятнадцать минут во мне что-то сломалось — не от страха перед Николаем, а от того, как быстро Регина начала запихивать в спортивную сумку кремы и кофточки, не глядя на меня, будто заранее знала, что этим кончится.
Мы вышли под дождь на проспект Победы. Регина не проронила ни слова всю дорогу до маршрутки, а потом сказала одну фразу, которую я запомню надолго:
— Тарас, ты говорил — это временно, пока на ноги не встанешь. А ты восемь лет так живёшь. Может, дело не во мне и не в Люде, а в тебе?
Через месяц она собрала вещи и уехала обратно в общежитие на Лукьяновке. Не со скандалом — просто однажды я вернулся с очередной подработки на автомойке, а её чемодана в углу уже не было. Оставила записку на холодильнике: «Не звони, если снова будешь искать, к кому переехать».
Оксана сменила замок на следующий же день — Николай, оказывается, в прошлом был автомехаником, врезал новый механизм за десять минут. Ключи мои выбросила в мусорку прямо у меня на глазах, без единого слова упрёка.
С тех пор я снимаю комнату на Виноградаре, плачу за неё сам, вовремя, потому что деваться больше некуда — переезжать не к кому. С Оксаной созваниваемся редко, раз в два-три месяца, коротко: как дела, как учёба, всё ли в порядке. Приглашений в гости больше не поступает.
Сегодня среда, за стеной сосед снова включил футбол на полную громкость, комментатор орёт про угловой. Я сижу на кухне, турка на плите остыла минут двадцать назад, чай так и стоит недопитый — горьковатый, с осевшей на дно заваркой. На столе рядом лежит телефон с открытым чатом: последнее сообщение от Оксаны — «привет, все ок, много учёбы» — отправлено три недели назад. Я беру турку, выливаю остывший чай в раковину и ставлю чайник заново — уже не для разговора, просто чтобы согреть руки.
