Полтора года с чужим шашлыком
Я стоял у мангала и смотрел, как угли никак не хотят разгораться. Оля уже третий раз выходила на крыльцо, заглядывала через забор, словно ждала, что в любой момент приедет машина с продуктами. А у меня внутри что-то сжималось — не то стыд, не то злость на себя, не то усталость, которая накопилась за эти месяцы и теперь выворачивалась наружу.
В тот день, за неделю до моего дня рождения, Оля ходила по кухне с телефоном в руке и улыбалась. Потом повернулась ко мне:
— Всё, договорилась. Празднуем у Наты на даче. Шашлык, вино, всё как надо.
Я оторвался от ноутбука. Седьмой месяц подряд смотрел вакансии на Work.ua, рассылал резюме, получал отказы или тишину. Деньги таяли. Олин голос звучал так, будто она выиграла в лотерею.
— А Ната знает, что мы собираемся к ней? — спросил я осторожно.
— Ну, она не против. Я ей позвонила, сказала — мы к вам на дачу, вы готовите еду, а мы отвечаем за настроение.
Я молчал. Потом выдавил:
— Может, не надо так. Давай просто в кафе посидим или вообще дома.
Оля округлила глаза:
— Дома? На твой день рождения? Серёжа, ну сколько можно сидеть в этой квартире! Ната с Димой всё равно никуда не едут, дача пустует. А нам удобно.
Удобно. Вот слово, которое я в тот момент ненавидел. Мне было неудобно жить. Неудобно брать деньги у её матери — я пару раз взял и до сих пор помню, как горели щёки. Неудобно слушать, как Оля расписывает очередной план: то она откроет кофейню с подругой, то я стану «начальником смены» у какого-то знакомого. Я хотел просто найти работу — любую стабильную, где платят каждую пятницу зарплату, а не обещания.
Оля — это отдельная история. Женщина-ураган. Познакомились у общих друзей в Харькове, была шумная вечеринка, она всех смешила. Я тогда ещё зацепился за её смех — так громко и уверенно она рассказывала, как пережила развод, как купила квартиру в ипотеку, как крутится. Потом выяснилось: работает на четверть ставки, деньги даёт брат, а её «кручусь» — это ужины у родни и поездки на их машине.
Прошло всего несколько месяцев, а я уже не мог представить, как из этого выпутаться. Она умела так поставить вопрос, что отказаться — значило обидеть. «Мы просто заедем к маме на обед, она столько наготовила, испортится». «Брат звал на шашлыки, откажешься — он решит, что ты его не уважаешь». Я ехал. Ел. Пил. Улыбался. Домой возвращался с чувством, что проглотил не еду, а чужую подачку, и теперь она лежит внутри, как кирпич.
Когда Оля объявила, что едем к Нате с Димой на дачу, я наконец собрался:
— Я не поеду.
— Как это? Это же твой день рождения!
— Поэтому не поеду. Не хочу, чтобы люди снова на нас тратились. Мне тридцать четыре, Оля. Я здоровый мужик. А приезжаю к чужим людям и жду, что они меня накормят, как из милости.
Она вспыхнула:
— Ты хочешь испортить праздник? Ната — моя невестка, она не обеднеет! У них дом в Одессе, дача под Киевом, Дима нормально зарабатывает. Что тут такого?
Я не нашёл слов. Просто вышел на балкон. Внизу во дворе соседский пёс грыз палку, а рядом бабушка с сумкой-коляской считала мелочь на проезд. В тот момент я подумал: лучше бы я считал мелочь на хлеб, но не ехал бы в чужой двор за чужим столом.
Но поехал.
Оля настояла. Сказала — не выдумывай, это семья. Только я знал, какая это семья: её брат Дима молча переводил ей деньги, а жена этого брата, Ната, смотрела на меня спокойно и без улыбки. Она видела меня насквозь. И мне было нечего ей показать.
Суббота, солнце, запах вишнёвого листа за забором. Мы приехали на такси, которое оплатила Олина мать. Подъехали к воротам, вышли. Оля поправила платье, достала телефон, сделала селфи на фоне чужого забора. Я тащил пакет с «настроением» — внутри была бутылка вина за сто восемьдесят гривен, которую Оля купила со словами «нам же не позориться».
Ната встретила нас на дорожке. Спокойная, собранная. Сказала: «Проходите». Я видел её первый раз за полгода. Она похудела, под глазами было устало, но держалась прямо. В руке у неё была лейка — она поливала клубнику вдоль теплицы.
Стол накрыли на веранде. Чай, баранки, варенье. И всё.
Оля села, оглядела стол, повернулась ко мне — у неё задёргалась щека. Она ждала шашлык. Понятно, к чему всё шло. Точнее, к чему не шло.
— Ната, а мангал ставить где? — спросила Оля бодро, будто не замечая, что на столе нет мяса.
— А зачем? — так же бодро ответила Ната.
— Ну, мы договаривались… шашлык, вино…
— Мы договаривались, что вы приедете. А меню вы придумали сами.
Я смотрел в свою чашку. Чай был крепкий, с бергамотом — я такой не люблю, но промолчал. Оля начала заводиться. Я слышал это по её дыханию — короткое, через нос, как перед скандалом в супермаркете. Мне хотелось провалиться под доски веранды, прямо в землю, к корням старой яблони.
— То есть ты специально? — сказала Оля. — Хотела нас выставить идиотами?
— Я не развлекалась, — Ната говорила тихо. — Я просто не закупила еду. Потому что ничего не обещала.
И тогда Оля сделала то, что я ненавидел больше всего. Она толкнула меня локтем:
— Скажи ей! Это же твой день!
Все посмотрели на меня. Дима у двери так и стоял, скрестив руки, и на секунду мне показалось — он единственный, кто не ждёт от меня ни слова, ни оправданий, просто смотрит, чем кончится. Я выдержал его взгляд и сказал:
— Нет.
Я встал. Поставил чашку. Достал из кармана телефон, открыл банковское приложение — там было две тысячи двести сорок гривен, остаток до следующего перевода матери Оли. Я положил телефон экраном вверх на стол.
— Вот всё, что у меня есть. А теперь скажи, Оля, что из этого я заслужил потратить на твой праздник в чужом доме.
Она смотрела на цифры, как на змею. Потом перевела взгляд на Нату. Та молчала, но я видел, как она сжала край скатерти — так, что костяшки побелели.
— Мы уходим, — сказал я.
— Серёжа!..
Я не обернулся. Прошёл по дорожке, открыл калитку. Сзади Оля кричала, что я её предал, что я неблагодарный, что я «разрушил её семью». Ветер с поля приносил запах навоза и речной воды. У соседнего участка лаял пёс, тот самый, с палкой.
На остановке я сел на бетонную плиту и впервые за эти месяцы не поехал на чужую дачу в чужую жизнь. Автобус до Киева пришёл через двадцать минут. Я купил билет за сто сорок гривен. Из тех двух тысяч двухсот сорока.
Через неделю я подписал трудовой договор. Склад, ночная смена, двадцать три тысячи в месяц на руки. Первые три месяца я спал по шесть часов, пил дешёвый кофе и не прикасался к деньгам Оли. Она уехала к матери. Иногда звонила и говорила, что я «бросил её в самый трудный момент». Потом перестала.
Ещё через полгода я стоял в квартире, которую снял сам, и собирал стол к своему дню рождения. Купил мясо на рынке — свиную шею, мариновал сам, с луком и чёрным перцем. Мангал взял у соседа в долг. На столе стоял такой же чай с бергамотом, как тогда на даче, — я купил его себе нарочно.
Пришли парни со смены. Один принёс пиво, другой — сало, третий просто сел на табурет и сказал: «Ну, рассказывай». И я рассказал. Про дачу, про баранки, про то, как женщина с лейкой в руках показала мне мой собственный пустой карман.
Оля на мой день рождения не приехала. Но написала сообщение в мессенджере: «С днём рождения. Если захочешь — посидим у нас. Я сама готовлю. Но мясо принесёшь ты».
Я ответил: «Принесу».
И через две недели принёс. Мясо, зелень, хлеб. И бутылку вина за пятьсот сорок гривен — не «Совиньон» за сто восемьдесят со сдачи, а то, что выбрал сам, не считая копейки.
Она открыла дверь, посмотрела на пакет, потом на мои руки — на ладонях после склада остались мозоли, каких раньше не было.
— Тяжёлый, — сказала она, забирая пакет. — Мясо хорошее взял.
— На рынке брал, у знакомого мясника. Он теперь меня в лицо узнаёт.
Она разложила шею на противне, включила духовку и поставила на плиту турку для кофе — того самого, с бергамотом, который я не люблю. Себе она его давно не варила, значит, помнила.
Мы не стали снова жить вместе. Но иногда ужинаем — раз у неё, раз у меня. И я всегда знаю, сколько стоит то, что лежит у меня на тарелке, потому что плачу за это сам.
