Забери его, или я вызываю милицию
Ротвейлеру было месяцев пять, не больше. Щенок сидел у бетонной плиты возле подъезда и смотрел на дверь с таким отчаянием, будто за ней решалась его судьба. В общем-то, так оно и было.
Я подошла к детской площадке и сделала вид, что поправляю шнурок. Иннокентий Сергеевич стоял ко мне спиной, раскинув руки, и что-то втолковывал собаке. Из-за гула трактора с соседней улицы я не слышала ни слова, только интонацию — приторную, как патока. Так говорят с теми, кого собираются обмануть.
Месяц я готовилась к этому разговору. Прокручивала его, лёжа на раскладушке в своём флигеле, — до тех пор, пока во рту не пересыхало. Но когда наконец увидела этого человека, все слова вылетели из головы. Осталось только одно: что у него на руках чужое живое существо, а у меня есть адрес на бумажке и девять километров дороги позади.
Щенок переминался с лапы на лапу. Хвост вилял не переставая.
Я сунула руку в карман, нащупала телефон. Холодный. Половина двенадцатого, октябрь, от каштанов на тротуаре одни скорлупки. Три недели назад я впервые оказалась в приюте волонтёркой и узнала историю Ромео — пса, которого Иннокентий Сергеевич сдал вместе с этим же щенком, а через день забрал обратно только Ромео, покрупнее и посильнее, чтобы натаскивать на охрану. Щенка оставил себе — для компании тому же Ромео, как я потом поняла. Десять дней назад я в первый раз пришла к этому дому — посмотреть, как здесь живут. Тогда двор пах яблоками и тёплым железом. Вчера я снова была здесь и, уходя, оставила калитку вольера приоткрытой на ладонь — ровно настолько, чтобы Ромео, если решится, смог выбраться ночью и уйти туда, откуда его забирали, — в приют, единственное место, которое он помнил как безопасное. Я не знала, решится ли он. Просто оставила ему шанс.
Мужчина потрепал щенка по холке, развернулся и направился к подъезду. Собака двинулась за ним — не побежала, а пошла, как ходят за человеком, которому нельзя не верить. Дверь открылась. Вот-вот захлопнется.
— Стойте! — крикнула я, и голос сорвался на второй букве.
Иннокентий Сергеевич обернулся. Лицо у него было сытым, тёплым, как у людей, которым всё всегда сходит с рук.
— Чего тебе? — спросил он, оглядев меня разом: куртку, рюкзак, кроссовки в пыли.
— Собаку вашу. Вы же отдали её в приют. Ну, не вы… ваши родные. Она не может жить на улице, там…
— Это ты её привела? — перебил он. — Ну-ка, иди сюда.
Он шагнул ко мне раньше, чем я поняла, что надо бежать. Щенок, обрадованный, бросился наперерез, путаясь под ногами. Мужчина не глядя оттолкнул его ботинком. Собака взвизгнула, отлетела к кусту, тут же вскочила и заскулила.
— Ты её привела, да? — повторил он.
Щенок заскулил громче, тоненько, на одной ноте. Иннокентий Сергеевич обернулся к нему, и в этом коротком движении было то, от чего я попятилась: ни злости, ни досады. Пустота. Собака мешала, как мешает муха над столом.
— Заткнись, — сказал он ей.
Та не заткнулась. Тогда он нагнулся, поднял с земли обломанную ветку и не размахнулся даже — просто повёл рукой, как отмахиваются.
Удар пришёлся по лапе. Щенок заорал.
Вот тут я и достала телефон.
Это не была смелость. Смелость — она про то, что ты что-то выбираешь. А у меня просто не осталось вариантов: перед глазами стояла та самая приоткрытая калитка вольера — я оставила её так специально, чтобы дать Ромео путь назад, в приют, если он захочет уйти. Всё, что случится дальше, зависело уже не от меня.
— Забирай, — сказала я, и голос был таким спокойным, что я сама удивилась. — Я его не тебе привела. Он сам за тобой увязался. Забирай и воспитывай, только без палки. И без «фас». Я буду приходить и проверять.
Он не успел ответить. Из подъезда вышла соседка с коляской, вся в чёрном, с зонтом наперевес, хотя дождя не было. Увидела нас — и остановилась как вкопанная. Потом перевела взгляд с моего телефона на ветку в его руке.
— Я того… погулять вышли, — буркнул Иннокентий Сергеевич.
Ветку он бросил. Щенок, припадая на переднюю лапу, подполз к нему и лизнул ботинок. Я нажала на кнопку записи.
— Скажите ещё раз, — попросила я. — Что вы хотели сделать с палкой. Только для видео.
— Пошла вон отсюда! — выдохнул он.
— Не уйду. Я запись включила. Давайте уже, скажите.
Десять дней назад, когда я приходила к этому дому в первый раз, во дворе стоял старый таз с водой у третьего подъезда, и в неё падали листья. По дороге я купила у бабушки на остановке пакет кислых яблок, потому что не смогла пройти мимо, — так она на меня смотрела, будто я её должница. Сейчас пакет оттягивал руку. Я развернулась было уйти, но он ухватил меня за рукав.
— Ты чё, снимаешь?
Телефон я не опускала.
— Запись идёт. Всё, что вы сделаете, будет видно. Прямо сейчас.
Он отпустил руку. Посмотрел на соседку — та не уходила, стояла с коляской, как приросшая. Кто-то выглянул из окна второго этажа. Я не смотрела вверх, но почувствовала: оттуда тянут шею.
— Проваливай, — сказал он так, что щенок виновато поджал хвост.
Собака снова заскулила.
И тогда я сделала то, на что не решилась бы, если б не эта запись. Сунула телефон в нагрудный карман, камера торчала наружу. Взяла щенка на руки. Он был тяжёлый, тёплый, пах псиной и яблочной кожурой. Прижался к куртке и затих.
— Верну Ромео, если он у вас, — сказала я. — А этого забираю. И чтоб духу вашего не было возле приюта.
— Какого Ромео?
— Пса своего. Которого вы Халком звали. Он не Халк. И не ваша игрушка для «фас».
Он шагнул вперёд. Я — назад, споткнулась о бордюр, вцепилась в щенка. Кто-то крикнул с балкона:
— Девушка, я милицию набираю!
Голос был женский, высокий, отчаянный. И этот крик в ту секунду удержал его надёжнее, чем любая запись. Иннокентий Сергеевич оглянулся — на окна, на соседку с коляской, на парня с пакетом, что мялся у соседнего подъезда, — и разжал кулаки.
— Держи своего ублюдка, — уронил он. — И того придурка тоже, если найдёшь. Пусть подавятся.
Он развернулся. Пошёл к подъезду, не оглядываясь. Дверь хлопнула так, что с козырька сорвались листья.
Соседка, всё с коляской, спросила тихо:
— Дочка, тебя подвезти? У меня муж вон, на углу стоит, машину греет.
Я отказалась. До остановки — десять минут, и я никому не отдам этого щенка.
В маршрутке по дороге в приют он сидел у меня на коленях, привалившись боком. Скулил сначала, потом уснул. Автобус трясло, из щели в полу тянуло бензином, над лобовым стеклом болталась тёмная деревянная игрушка — такая, что у каждой третьей машины. Я смотрела на неё и боялась одного: что калитка, которую я вчера оставила приоткрытой, так и осталась нетронутой. Что Ромео не решился. Или, того хуже, вышел — и потерялся где-то между этим двором и приютом, и никогда не дойдёт.
Мы въехали в посёлок, и сердце билось уже в горле.
У приюта стояла Мария Александровна. Стояла с открытым ртом, рукой придерживая очки, — смотрела на дорогу. За её спиной, на площадке, куда приводили собак для выгула, мирно развалился Ромео.
— Он сидел у ворот! — крикнула она. — С четырёх утра сидит. Я вышла, а он… у него шерсть вся мокрая была от росы… Я думала, сердце остановится.
Я поставила щенка на землю. Он, поколебавшись, затрусил к Ромео. Тот поднял голову. Секунда. Две.
Потом Ромео встал и пошёл ко мне. Спокойно так, по-свойски.
Поддел носом ладонь. Ткнулся в живот.
Он не убежал из вольера в никуда. Он сам нашёл дорогу назад — туда, откуда его когда-то забрали.
Через неделю я переехала.
Не потому что боялась. Просто поняла: в двух крошечных комнатках флигеля нам втроём будет тесно, а собакам нужен выход с утра до ночи. Мы сняли с Оксаной — это подруга, которая работала со мной в приютском лазарете — маленький дом на краю села. Пойма реки в двух шагах, клён под окном, и забор такой, что собаку не удержит, но и не заманит: некуда бежать, потому что всё, что ей надо, уже здесь.
Оксана, когда увидела Ромео, долго стояла у калитки и не решалась войти.
— Он не тронет, — сказала я. — Собака уважает того, кто спокоен. А ты мандражируешь, как перед экзаменом.
— Я десять лет в приюте, — сказала она тихо. — Такого пса не держала ни разу.
Вечером Ромео лёг у её ног. Просто взял и лёг, положив башку на старый коврик, который Оксана постелила для кота. Щенок, уже не такой писклявый, а набравший за неделю полтора килограмма, устроился у него под боком.
Я вышла на крыльцо. В воздухе пахло мокрыми листьями и дымом: где-то топят печь, хотя днём ещё держится октябрьское тепло. С реки тянуло туманом.
С того двора, с той дороги между двумя сёлами, мы больше новостей не имели. Иннокентий Сергеевич не звонил. Приют не искал. Позавчера я узнала через общих знакомых, что он продал свою полуторакомнатную в городе и уехал на заработки — то ли в Польшу, то ли в Чехию, никто толком не знает. Говорят, участковому отписал, что претензий не имеет.
Утром я включила телефон и увидела уведомление из приюта. Мария Александровна писала: «Вика, забери свои вещи. Я ушла на пенсию. Бумаги теперь в порядке. Он записан на тебя».
В документах на приют — старых, с печатями, которые переделывали при мне — в графе «ответственное лицо» теперь стоит моя фамилия. Не потому, что я этого просила. Мария Александровна собрала совет и внесла сама.
Мы сидели с ней на старой лавке у входа. Ромео устроился рядом, его морда лежала на моём колене. Щенок, которого она мне отдала, грыз мою перчатку.
Я подумала: надо будет купить корм на эту неделю. И ещё, наверное, поменять вольер Ромео на более просторный. А ближе к зиме — заказать у мастера из соседнего села крепкую калитку, с задвижкой сверху и снизу, чтобы больше никогда не пришлось решать, оставлять ли щель для чужого шанса.
Собака, которую почти похоронили заживо, теперь приходит по ночам ко мне в комнату. Кладёт голову на край кровати. Её глаза в темноте — два жёлтых огонька, не гаснут, пока не услышат моё дыхание.
Завтра мы идём через рощу к мосту, где я покупаю утренний хлеб у женщины с тележкой, а потом — на дальнюю поляну, куда не забредают чужие. Щенок, которого мы назвали Громом, потому что лает так, будто гром среди ясного неба, бежит впереди. Ромео — рядом, шаг в шаг.
Он поднимает лапу на первой развилке. Останавливается и ждёт, когда я его догоню.
