Они стояли перед входом в детскую поликлинику на Минской, и заднее колесо коляски медленно катилось вниз по мокрому от ноябрьского дождя тротуару. Андрей выругался так, что проходившая мимо женщина с сумкой из «Сильпо» осуждающе цокнула языком. Я смотрела на него и не могла понять: ну как два года назад я поверила, что из нас выйдет семья?
Колесо он поймал метра через три — оно ударилось о бордюр возле газетного киоска и остановилось. Ванька на руках у меня заревел, почувствовав настроение взрослых.
— Свет, ты можешь хоть раз ездить нормально? — Андрей держал колесо как улику, которую вот-вот предъявят в суде. — Ямы объезжать, блин. Это ж элементарно.
— Ты сам настоял на этой бэушной коляске. Говорил, новая — это деньги на ветер.
— Да что с тобой разговаривать.
Он присел на корточки и начал пихать колесо на ось. Раз, второй, третий. Металл скрежетал, не поддавался. Мужчина в кожаной куртке, проходивший мимо, притормозил:
— Извините, помочь?
— Не надо! — рявкнул Андрей не оборачиваясь, и я увидела, как у незнакомца приподнялись брови.
Мне хотелось провалиться под асфальт. Тот человек постоял секунду, перевёл на меня виноватый взгляд и пошёл дальше — ещё два раза оглянулся. Андрей бросил колесо в коляску, сложил её и зашагал к дверям поликлиники. Я поплелась следом с Ваней на руках.
Внутри пахло хлоркой и подгоревшим молоком из детской кухни. Очередь тянулась вдоль стены с облупившейся краской — человек пятнадцать, не меньше.
— Знал же, что надо выходить раньше, — завёл Андрей, глядя на табло над регистратурой, где горело «34».
— Подождём. Мы уже на подходе.
— У меня, между прочим, выходной. Мог бы дома сидеть, футбол смотреть.
— С нами. Ты же хотел сына. Говорил, будем гулять, купать вместе…
— Ну да, ну да.
Мы просидели ещё минут двадцать. Когда табло сменилось на «41», нас пригласили в кабинет. Врач послушала Ваню, посветила фонариком в горло, кивнула — здоров, растёт по графику — и выписала направление на прививку через месяц. Андрей всё это время стоял у окна, не глядя ни на меня, ни на сына, и вышел из кабинета первым.
На улице снова моросило. До дома было четыре остановки, и мы сели в подошедший троллейбус. В салоне было душно, пахло мокрой одеждой. Андрей уселся у окна и уставился в телефон, оставив меня стоять с ребёнком и сложенной коляской. Бабушка на соседнем сиденье сказала, пожалуй, слишком громко:
— Мужчина, уступите девушке. У неё ребёнок.
— А я, по-вашему, с пустыми руками? — огрызнулся он, кивая на сложенную коляску.
Я через силу улыбнулась старушке: не надо, мол, я постою. Четыре остановки, что там. Но троллейбус кидало на поворотах, и я чувствовала, как затекает правая рука.
— Девушка, присаживайтесь, — услышала я за спиной.
Это был тот самый, с кожаной курткой. Тот, что предлагал помощь у поликлиники, — видно, сел на следующей остановке. Он поднялся, взялся за поручень и кивнул на освободившееся место.
— Спасибо, мне скоро выходить.
— Да садитесь. Тормознёт народ — упадёте с малышом.
Троллейбус и правда дёрнулся ровно в ту секунду. Я качнулась вперёд, и он подхватил меня под локоть. Ванька испуганно вцепился в мою куртку.
Андрей из-за чужого плеча смотрел так, что, окажись между нами стекло, оно пошло бы трещинами. Всю дорогу до конечной он молчал — и это было хуже крика. Я понимала: сейчас, как только выйдем, начнётся.
На остановке он вышел первым, с коляской наперевес. Не подал руки, не оглянулся. А незнакомец подал. Лёгкий, сухой, без всякой услужливости.
— Спасибо за всё.
— Да бросьте. Это нормально — помогать.
Я сама не знаю, что на меня нашло, но я спросила:
— А чем вы занимаетесь?
Он полез во внутренний карман и протянул визитку. На белом картоне — только синие буквы: «РЕМОНТ ДЕТСКИХ КОЛЯСОК. Роман Петрович. Выезд на дом».
Я убрала её в карман куртки — просто потому, что колесо и правда надо было чинить, а руки были заняты Ванькой и разговор затягивать не хотелось.
Андрей уже стоял у ларька, курил. Пальцы у него дрожали — от злости. Так бывало перед каждой ссорой. Я подошла и спросила то, что крутилось в голове с утра:
— Почему ты не помог?
— А ты инвалид? — Он сплюнул. — Я коляску твою чинить должен? Без меня вообще в канаву скатилась бы.
— Люди не прошли бы мимо.
— Люди! Это тот хахаль с «Ремонтом колясок»? Так и знал, что ты с ним флиртовала.
— Уступил место — теперь флирт?
Слово за слово. Я перестала спорить, и от этого он злился всё сильнее. Ребёнок на руках у меня захныкал. В какой-то момент я посмотрела на мужа и не узнала его: стоял чужой мужик с неприятным оскалом, и мне стало страшно. И стыдно за этот страх на глазах у людей.
Домой я шла через рынок. Оставила коляску у входа в подъезд: толку от неё, пока не починим. Андрей — за мной, насупленный. У подъезда, как обычно, крутилась рыжая дворняга с белой полосой на груди — жила тут, наверное, с лета, я то и дело выносила ей то сосиску, то полбулки. Соседи звали её кто как, а я про себя — просто рыжая. Она подбежала обнюхать Ванькину коляску и тут же юркнула в приоткрытую дверь подъезда следом за нами: любила греться на батарее в тамбуре.
У двери квартиры Андрей сказал:
— Знаешь, Свет, я слишком с тобой добрый. Надо бы пожёстче, чтобы ты не забывала, кто в доме главный.
Я глянула ему в лицо. От него пахло пивом. Стеклянные глаза, ухмылка, рука у стены над моей головой.
— Андрей, ты выпил?
Он замахнулся. Я зажмурилась, прикрывая Ваньку.
Рычание — то самое, знакомое, с каким рыжая обычно гоняла котов у мусорки. Открыла глаза: между нами стояла она. Шерсть на холке дыбом, зубы оскалены. Она смотрела на Андрея так, словно всю жизнь ждала именно этого момента. Он с поднятой рукой дёрнулся назад, споткнулся о порог и вывалился на лестницу.
— Да пошла ты, — выдавил он. — Со своей шавкой.
И исчез. А мы с собакой остались. Я опустилась на корточки, погладила её по голове. Хвост вильнул раз, другой. Ванька потянул к ней ручонки. Так мы и познакомились по-настоящему — вчетвером: я, ребёнок, собака и покой в квартире, где давно не было покоя.
Утром я позвонила по визитке — колесо всё равно требовало нормального ремонта, а не пивной злости мужа. Роман Петрович приехал на следующий день после работы, с чемоданчиком инструментов. Расстелил газету на полу в прихожей, разложил отвёртки, плоские и крестовые, обработал ось машинным маслом.
— Шайба слетела, — объяснил он, вставляя колесо на место. — Затянул — ходить будет. А на будущее: каждые полгода протягивайте, дешевле выйдет.
— Сколько с меня?
— Двести пятьдесят.
Я дала триста. Он сдал пятьдесят.
— А муж ваш… колесо-то это сам не пробовал починить?
— Пробовал. Только руками, без ключа.
Роман Петрович хмыкнул, кивнул, забрал чемоданчик и ушёл — обычный мастер, каких вызывают полгорода. Больше я ему не звонила: колесо держалось крепко, а звонить было не за чем.
Собаку я назвала Белка. Забирать её с улицы никуда не пришлось — она сама осталась, будто давно этого ждала: знала, где кухня, караулила Ваньку, пока тот ковылял в ходунках, и рычала, когда ребёнок подбирался к розетке. Я смотрела на них и впервые за долгие месяцы не хотела плакать.
Андрей вернулся в субботу. В одиннадцать вечера, как назло — я только уложила Ваньку. Дверь я открыла, не посмотрев толком в глазок.
— Привет. Может, поговорим?
От него разило перегаром. Из-под воротника серой куртки торчал край несвежей рубашки.
— Андрей, поздно. Ребёнок спит.
— Да подожди. Я извиниться.
— Скажешь утром.
Он шагнул в прихожую. Белка вышла из детской, встала между нами. Молча. Просто стояла и смотрела.
— Ты вообще понимаешь, что это моя квартира? — Андрей понизил голос до шипения. — И жил я тут, между прочим.
— Жил, — поправила я.
Я достала из тумбочки в прихожей лист. Обычный А4, распечатанный на принтере. Внизу — моя подпись. Сверху крупно: «Договор найма жилья не заключался. Претензий по разделу имущества не имею».
— Вот. Это для тебя. Хочешь миром — читаешь и подписываешь. Завтра у нотариуса закончим с аннуляцией твоей прописки — пошлина шестьсот гривен.
— Ты что… — он отшатнулся, как от пощёчины. — Да что ты о себе возомнила?
— Возомнила, что устала. Я больше не собираюсь перед тобой извиняться, Андрей. В этой квартире живут я, Ваня и Белка. Ты здесь — гость. Незваный.
— Да пошла ты, — он полез в карман за сигаретами, но пальцы не слушались. — Я за своими вещами пришёл.
— Вещи я собрала. Они в подъезде. Две сумки у двери соседей, чтоб не украли.
Он уставился на меня, а я прошла к двери и взялась за ручку. Белка сделала шаг вперёд. Тихо, без рыка, но Андрей пятился к выходу, не сводя с неё глаз.
— Ты пожалеешь, Светка. Ох, пожалеешь.
— Уже нет, Андрей. Уже двенадцать минут как нет.
Он вышел. Я закрыла дверь, повернула ключ на два оборота, прижалась лбом к холодному косяку. Из детской не доносилось ни звука — Ванька спал, а Белка уже вернулась на своё место у кроватки. Я постояла так минуту или пять, не знаю. Потом открыла телефон. В банковском приложении на счету было двадцать девять тысяч четыреста восемнадцать гривен. Хватит и на новый замок, и на детский сад, и на корм для собаки.
Свет в подъезде я выключила. Пусть идёт по тёмной лестнице — ему не привыкать.
