Звёздный лабиринт времени
Мамина сберкнижка на четыреста двадцать тысяч гривен
В шесть сорок утра, в холодный четверг конца февраля, мне позвонила старшая сестра и сообщила, что наша мама умерла. Проблема была одна: мама в этот момент сидела напротив меня за кухонным столом в старом байковом халате в горошек, пила чай с чабрецом и таскала у меня из тарелки сырники — как делала это каждое утро уже третий день подряд, с тех пор как приехала ко мне в Винницу помочь с ремонтом.
Я смотрела на имя, высветившееся на экране: Ольга Гнатюк. Сестра никогда не звонила раньше десяти — считала утренние разговоры дурным тоном. И вот теперь её звонок в такую рань, когда за окном ещё висела серая февральская темень, сразу меня насторожил. Я решила: что-то случилось. Мне и в голову не пришло, что чрезвычайное происшествие сестра сейчас просто выдумает.
За окном по соседней Хмельницкому шоссе прогромыхал первый троллейбус, из подъезда снизу пахнуло подгоревшими котлетами — соседка с третьего этажа готовила завтрак мужу-дальнобойщику. Мама снова потянулась через стол, украла ещё один сырник, макнула его в сметану и с удовольствием откусила. Седые волосы у неё были ещё влажные после душа. Выглядела она абсолютно живой. Даже слишком живой для того, кто, по словам моей сестры, только что скончался.
Тут она заметила моё лицо.
— Что там? — спросила она одними губами.
Я подняла палец: тихо.
— Оля? — ответила я в трубку.
Секунды две в трубке молчали. Слышался гул мотора и ровное щёлканье поворотника. Тик. Тик. Тик. Потом Ольга заговорила:
— Ната, мама умерла ночью.
Рука у меня замерла на кружке. Чайник за спиной как раз добулькал и выключился. Мама перестала жевать. Я обернулась к ней — она смотрела на меня, приподняв брови.
Я посмотрела на неё. Потом на телефон. Потом снова на неё. Если бы всё это не было так дико, я бы, наверное, рассмеялась. Мама выглядела удивлённой. Но не испуганной. После всего, что произошло за последние двое суток, удивление было, пожалуй, единственным чувством, которое у нас ещё осталось в запасе.
Я ничего не сказала. Включила громкую связь и положила телефон рядом с сахарницей. Мама чуть подалась вперёд.
— Когда? — спросила я.
— Где-то ночью, — сказала Ольга. — Нашёл её Степан Іванович.
Лицо мамы дрогнуло. Степан Іванович Бондарук был её соседом по даче в Барском районе вот уже двадцать шесть лет — они вместе сажали картошку, ссорились из-за забора, а до пенсии он тридцать лет проработал в местной ритуальной службе. Именно эта подробность делала историю сестры опасно правдоподобной. Почти.
Я заставила голос звучать ровно.
— Что случилось?
Ольга вздохнула. Не заплакала, не всхлипнула — просто тяжело выдохнула, будто я задала неудобный вопрос, когда она спешила на важную встречу.
— Какая теперь разница, — сказала она. — Мамы больше нет.
Напротив меня мама медленно отложила вилку. Взгляд у неё стал жёстким — я хорошо знала это выражение. Ольга, судя по всему, — нет.
— Мы с Дмитром уже всё решаем, — продолжила сестра. — Тебе в дом ехать незачем.
Мама посмотрела на меня.
— Сегодня утром меняем замки, — добавила Ольга.
Повисла короткая пауза. Потом на фоне я услышала смех. Дмитро. Мой зять хохотал коротко и громко — так, будто только что кого-то перехитрил и сам не мог поверить в собственную удачу.
Мамины челюсти сжались. Я скрестила руки на груди.
— Зачем менять замки?
Ольга снова вздохнула, теперь почти со скукой.
— Потому что мы с Дмитром нашли мамины бумаги.
Мама застыла окончательно.
— Она оставила квартиру нам, — продолжала сестра. — И дачу в Барском тоже. Счета в банке. Всё остальное.
Я посмотрела прямо на маму. Она — прямо на меня. Никто из нас не проронил ни слова. А потом Ольга сказала то, к чему, видимо, готовилась с самого начала:
— Тебя отдельно исключили из наследства.
Дмитро засмеялся снова, ещё громче. В его смехе слышалось нескрываемое удовольствие. Он что-то сказал сестре, я не расслышала.
— Что он сказал? — спросила я.
На том конце что-то зашуршало, потом голос Дмитра зазвучал совсем близко к трубке:
— Я сказал, что тебя наконец-то выкинули из семьи.
Мамины пальцы крепче обхватили кружку. А Дмитро ещё не закончил:
— Хватит появляться раз в полгода и строить из себя заботливую дочь.
Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала. Годами Ольга рассказывала всем, будто я — дочь, которая сбежала. Видимо, переезд в другую область ради работы приравнивался к предательству, хотя я звонила маме по три раза в неделю, покупала билеты, когда она просила приехать, и последние двое суток разгребала историю, о которой Ольга не знала абсолютно ничего.
Я могла бы начать оправдываться. Но не стала. Потому что за столом напротив меня происходило кое-что куда интереснее.
Мама медленно поставила кружку на стол. Тук. Донышко коснулось клеёнки так тихо, что Ольга с Дмитром вряд ли бы расслышали. Но я услышала. И этот крошечный звук напугал меня сильнее, чем если бы мама закричала. Она редко срывалась на крик. Когда по-настоящему злилась — становилась тихой. Очень тихой.
Ольга продолжала говорить, ничего не подозревая.
— Ната, я звоню, потому что мы хотим всё сделать по-взрослому. Дмитро уже вызвал оценщика на дачу. Мы связались с банком, сегодня начнём разбирать документы в мамином секретере.
Мама подняла брови. В её секретере.
— А квартира? — спросила я.
— Разумеется, оставим себе, — ответила Ольга.
На фоне Дмитро крикнул:
— Может, наконец сделаем нормальный ремонт на кухне!
Оба засмеялись. Мама — нет. Лицо у неё стало пугающе спокойным.
— В твоей старой комнате, наверное, ещё остались вещи, — продолжала Ольга. — Соберу в коробки. Дмитро вынесет к мусорке.
— Как заботливо с твоей стороны.
Сарказма она не уловила.
— Я знала, что ты поймёшь.
Мама посмотрела на меня и беззвучно повторила губами: поймёшь?
Я прикусила щёку изнутри, чтобы не рассмеяться. Дмитро, видимо, снова забрал трубку.
— И ещё, Ната.
— Да, Дмитро?
— Не усложняй.
Я посмотрела в окно на тонкую наледь на карнизе.
— Усложнять?
— Не вздумай оспаривать завещание и требовать то, что тебе не полагается. Ольга старшая. Она осталась рядом. Она это заслужила.
Мама медленно откинулась на спинку стула. Дмитро продолжил:
— Ты сделала свой выбор много лет назад.
Ольга что-то одобрительно пробормотала. А потом Дмитро произнёс фразу, после которой мамино лицо изменилось окончательно:
— Твоя мать прекрасно знала, кто её на самом деле любит.
На кухне повисла полная тишина. Мама сидела неподвижно. Не обиженная, не разъярённая — в её взгляде появилось что-то куда более холодное. Я видела такое выражение всего дважды в жизни. И оба раза человек, который его вызвал, потом сильно пожалел о том, что случилось дальше.
Я потянулась к телефону, на секунду захотела просто сбросить звонок. Мама остановила меня — подняла ладонь, потом ткнула пальцем себе в грудь.
Хочешь сама поговорить?
Мама кивнула.
В динамике нетерпеливо ожила Ольга:
— Ната? Ты ещё тут?
— Да. Тут.
— Хорошо. Тогда запомни чётко: мама всё решила. Теперь всё принадлежит нам с Дмитром.
Дмитро засмеялся:
— Наконец-то.
Мама встала. Затянула пояс халата, обошла стол. Ольга всё говорила про похороны, имущество, счета и всё, что, по её мнению, она унаследовала от матери, стоявшей в эту секунду рядом со мной живой и невредимой. Потом мама наклонилась к телефону. В глазах у неё мелькнуло что-то почти опасное. Дмитро ещё смеялся, когда мама спокойно придвинулась к динамику и произнесла:
— Оленька, доброе утро. Это я. Живая.
На том конце — тишина, потом судорожный вдох, звук, будто телефон чуть не выронили. Дмитро зашипел: «Дай сюда, дай сюда», — но Ольга не отдавала.
— Мама?.. Этого не может быть, ты же…
— Умерла ночью, знаю, — сказала мама ровно. — Странно, что я тогда сама себе чай заварила. Передай Дмитру, пусть отменит слесаря. И оценщика с дачи тоже — участок не продаётся, я там ещё сорок лет собираюсь копать грядки.
В трубке слышалось только сбивчивое дыхание сестры. Мама налила себе ещё чаю, будто вела самый обычный разговор о погоде.
— Я всё слышала, — продолжила она. — Про сборы моих вещей в коробки. Про ремонт кухни. Про то, что я «прекрасно знала, кто меня любит». Знаешь, Дмитро прав. Знала.
Через два дня мама попросила меня отвезти её к нотариусу на проспект Космонавтов, в тот же кабинет, где полгода назад она уже переписывала завещание — тогда, тайком от Ольги, после того как узнала, что дочь с зятем нашли в её секретере старую доверенность и пытались через банк выяснить остаток вклада. Именно эта доверенность и «пропавшие документы» и стали поводом для утреннего спектакля: Ольга с Дмитром решили, что мать вот-вот испугается и перепишет всё на них добровольно, если поверит в собственную смерть чужими устами — идиотский план, придуманный после третьей бутылки шампанского на новогодних праздниках, как позже призналась сама Ольга, рыдая в трубку.
Нотариус, женщина в очках с толстой оправой, разложила на столе папку с готовым документом. Мама подписала его твёрдой рукой: квартиру на Хмельницком — мне, дачный участок в Барском районе — в пользу местного дома престарелых, где она когда-то подрабатывала бухгалтером, а вклад в четыреста двадцать тысяч гривен, накопленный за годы работы, — на отдельный счёт, до которого Ольге и Дмитру теперь доступа не было вовсе. В графе «дополнительные распоряжения» мама попросила вписать одну строчку: старший сын и его семья наследства не получают ввиду недостойного поведения — и протянула нотариусу справку о вызове полиции, которую сама же вызвала в то утро, когда Дмитро успел явиться к её квартире со связкой новых замков в кармане куртки.
Ольга примчалась через три дня, без звонка, без предупреждения — прямо к порогу с ключом, который у неё, как оказалось, всё ещё был. Мама открыла ей сама, в том же халате в горошек, спокойно, будто и не было никакого звонка про смерть.
— Мама, я всё объясню…
— Не надо, — сказала мама и протянула ей заклеенный конверт с копией нового завещания. — Отдашь Дмитру. Пусть прочитает внимательно ту часть, где написано про недостойное поведение — это официальный юридический термин, не моя выдумка.
Ольга стояла в дверях с конвертом в руках и молчала. Мама аккуратно закрыла дверь — на старый замок, который так и не поменяли.
