Дом на улице Виноградной в Хмельницком мать завещала мне — небольшой, с покосившимся крыльцом и грушей у забора, которая каждый сентябрь роняла плоды прямо на дорожку. Последний год я ездила туда через день: варила матери кашу, привозила лекарства из аптеки на Проскуровской, меняла постельное. А дочь с зятем от денег на уколы отказывались наотрез — мол, у самих ипотека и трое кредитов, не до того им. Хотя я прекрасно понимаю: это Тарас так настроил мою Оксану против родной бабушки. И вот, через три дня после похорон, зять явился ко мне с папкой документов и поставил условие насчёт наследства. Я стояла и не верила своим ушам — вот это бессердечность.
Меня зовут Марина Ковальчук, мне пятьдесят четыре, и половину жизни я прожила одна с дочерью на руках. Замужем была — недолго. Муж, Игорь, ушёл через год после свадьбы, как раз когда я родила Оксану. На прощание оставил нам трёхкомнатную на Подольской, хоть тут по-человечески поступил. Второй раз замуж я не собиралась — своих забот хватало с лихвой: работа в бухгалтерии на молокозаводе, дочь, которую нужно было поднимать одной. Я старалась изо всех сил, но отцовского плеча Оксане всё равно не хватало. Это я ей дать не могла при всём желании.
С возрастом дочь стала цепляться за каждого парня, с которым завязывались отношения — держалась за них так, будто боялась остаться одна, как когда-то боялась я. Не всем это нравилось, ребята уходили, а я потом сидела с ней на кухне до трёх ночи, заваривала ромашку и слушала, как она всхлипывает в подушку. Но однажды Оксана познакомилась с Тарасом. Хозяйственный, вежливый, привёз мне тогда торт "Киевский" на день рождения — я решила, что зятю повезло больше, чем можно было надеяться. Уважал меня, уважал дочь. Чего ещё желать?
Только сказка длилась недолго. Через полгода после свадьбы Тарас изменился — резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. А следующей зимой заболела моя мать, София — она родила меня в девятнадцать, как и я Оксану, и успела понянчить внучку в детстве. Сперва жаловалась на слабость, потом слегла окончательно, и я забрала её к себе на Подольскую — деваться было некуда, дом в Хмельницком стоял пустой, а ухаживать за ней там я физически не успевала бы, разрываясь между двумя городскими концами. Зятю эта идея не понравилась категорически. Что именно его так возмущало — ума не приложу: ухаживала за матерью я одна, его никто ни о чём не просил. Мать была неприхотливая, в здравом уме, чистоплотная старушка, которая по вечерам вязала носки, сидя у окна в моей квартире, — так же, как когда-то вязала на лавочке у своего дома на Виноградной, пока была здорова и крепка на ногах. Но с каждым месяцем ей становилось хуже, и с началом декабря дочь с зятем совсем перестали появляться — сначала находили отговорки, потом уже и не звонили.
Мать умерла в феврале, в холодную ночь, когда за окном выл ветер, а во дворе соседский пёс Рекс скулил у будки — не хотел заходить внутрь, будто чуял. Я осталась одна с гробом, с квартальной оплатой за похоронное бюро в четырнадцать тысяч гривен и с бумагами на дом на Виноградной, который мать перед смертью велела оформить на меня — единственную дочь.
На третий день после похорон, когда я ещё разбирала мамины вещи — старые фотографии, вязаные кофты, шкатулку с бабушкиными бусами, которые теперь достанутся Оксане, — в дверь позвонили. Тарас стоял на пороге с папкой под мышкой, без Оксаны.
— Марина Степановна, разговор есть, — сказал он, не снимая ботинок в прихожей.
— Проходи, чаю налью.
— Не за чаем я.
Он положил папку на стол, раскрыл: там был проект договора дарения. Дом на Виноградной — переписать на Оксану, как только я вступлю в права наследования. А фактически, как он тут же уточнил, распоряжаться будет он: "мы там гараж поставим, баню, всё как у людей". Взамен обещал, что "вы будете жить спокойно, без хлопот, мы вас не бросим".
— Это дом моей матери, Тарас. Она мне его оставила.
— А кому ещё, если не дочери в итоге достанется? Чего тянуть — оформи сейчас, юрист уже всё подготовил.
— Юрист чей?
— Мой. — Он даже не смутился.
Я взяла в руки чашку, которую так и не наполнила чаем, поставила обратно на блюдце — руки чуть дрожали, но не от страха. От злости.
— А если я откажусь?
— Тогда подумайте, кто будет вас в старости навещать, — сказал он спокойно, будто речь о погоде. — Оксана со мной, сами понимаете.
Он ушёл, оставив папку на столе. Дочь мне в тот вечер даже не позвонила.
Неделю я молчала, ходила на работу, поливала мамины цветы на подоконнике — герань, которую та выращивала двадцать лет. За окном мело, и по вечерам я всё чаще думала о доме на Виноградной — стоит там сейчас нетопленый, снегом, наверное, замело крыльцо. А потом набрала номер Людмилы Ярославовны, нотариуса с улицы Проскуровской, у которой оформляла ещё документы на квартиру после развода. Записалась на приём.
В кабинете, обшитом светлым деревом, с окном на автовокзал, я подала документы на открытие наследственного дела.
— Хочу оформить дом на себя, без обременений. И ещё — составить завещание уже от себя.
— На кого?
Я на секунду задумалась. Вспомнила, как Оксана в детстве держала меня за руку на переходе через дорогу возле рынка, как боялась темноты и просила не выключать свет в коридоре. И вспомнила, как та же Оксана не подняла трубку, когда мать умирала.
— На благотворительный фонд помощи одиноким старикам. Тот, что при Свято-Покровском храме. А дочери — только квартиру на Подольской, она и так была записана пополам с ней с самого начала.
Людмила Ярославовна кивнула, ничего не спросила лишнего — видимо, за двадцать лет практики повидала всякое. Документы приняли, назначили дату получения свидетельства через полтора месяца — таков порядок.
Через две недели Тарас снова приехал — уже с Оксаной. Стояли у калитки дома на Подольской, дочь молчала, кутаясь в куртку, а Тарас требовал "объяснений", почему я "испортила отношения в семье".
Я вынесла им копию заявления о составлении завещания — не оригинал, копию — и протянула через забор.
— Дом на Виноградной будет моим, как только оформлю бумаги, и останется моим, пока я жива. А после меня пойдёт туда, куда я решу. Ты, Тарас, приходил ко мне не с добрым сердцем, а с папкой и договором. Это я запомню.
— Мам, ну ты чего, — начала было Оксана.
— А ты, доченька, три месяца мне не звонила, пока бабушка болела и умирала. Приходи в гости — если захочешь. Но за дом больше не спрашивайте. Вопрос закрыт.
Развернулась и пошла в дом — за спиной хлопнула калитка, потом хлопнула дверца машины. Снег во дворе успел подтаять и снова схватиться ледяной коркой, и на подоконнике, среди мёрзлых окон, зеленела мамина герань — та самая, которую я перевезла с Виноградной ещё летом, когда впервые забрала мать к себе. Я поставила чайник и подумала, что дом дождётся весны без чужих хозяев.
