Я целый год вкалывал как проклятый. Брал ночные смены на заправке, по выходным развозил заказы из пекарни, даже на кофе в автомате перестал тратиться. Сто четырнадцать тысяч гривен — ровно столько стоили наши путевки в Кемер. Я, конечно, понимал, что Катя тоже ужималась. Она об этом не говорила, но я видел: новые сапоги не купила, в салон не ходила, даже йогурт с собой на работу таскала из дома.
Странно, да? Обычно мужчина мечтает о путешествии, о море, о пляже. Я мечтал о том, чтобы провести с ней восемь дней, ни разу не посмотрев на телефон. Чтобы завтрак на террасе, чтобы брызги, чтобы ноги в тёплом песке. Мы полтора года вместе, а буквально ни разу не уезжали вдвоем дальше дачи у её тёти в Броварах.
И вот оставалось три недели до вылета. Я сидел на кухне, считал остаток на карте и понимал: не хватает. Чуть-чуть, тысяч десять. Я уже прикидывал, где перехватить до зарплаты, когда зазвонил телефон. Мама.
— Максимка, сынок, я знаю, что ты на море собираешься…
У меня внутри похолодело. Я этот тон знаю с детства. Ласковый такой, обволакивающий, как патока. Под ним всегда что-то надо.
— Мам, давай короче, я на смену собираюсь.
— Ты же меня одну оставляешь. На целых восемь дней. А у меня давление скачет, сам знаешь. И Валентина Сергеевна говорит, что морской воздух — лучшее лекарство для сердца.
Валентина Сергеевна — это её подруга, между прочим. Они с первого класса вместе. Мама без неё шагу не ступит.
— И что ты предлагаешь?
— Возьми нас с собой, сыночек. Ты же у меня умница, зарабатываешь хорошо. А мы тебе не помешаем. Будем сами по себе, честное слово.
Я сказал, что подумаю. Мама пропела «ну ты же мой защитник» и положила трубку.
Дальше было как в тумане. Она звонила раз пять. Плакала. Давила на жалость: пенсия шесть тысяч, последний шанс море увидеть, в её годы уже ничего не будет. Я говорил себе: откажи, ну просто скажи «нет». Но как? Она меня одна растила. Отец ушёл, когда мне было четыре. Мама работала на двух ставках в поликлинике. Валентина Сергеевна мне уроки помогала делать, когда мама в ночную заступала.
Я не смог.
А Кате не сказал. Не потому что врать хотел. Просто каждый раз, когда начинал разговор, слова в горле застревали. Один раз даже рот открыл, так она меня перебила — показала фотографию номера с видом на море и улыбнулась так, что я всё проглотил обратно. Вот и долежался до аэропорта.
В Борисполе пахло так, как пахнет всё, что вот-вот исчезнет: самолётным керосином, чьим-то чужим парфюмом и валерьянкой. Катя вела себя спокойно. Смеялась, когда я не смог с первого раза застегнуть ремень на сумке. И я почти поверил, что пронесёт. Что мама с Валентиной Сергеевной, как обещали, будут сами по себе.
Посадку объявили. Мы прошли по рукаву, нашли свои места. Катя села у иллюминатора, я — рядом. Она прижалась лбом к стеклу, смотрела на полосу. Я украдкой поглядывал на вход в салон.
— Максимчик! Наш милый! А вот и мы!
Я обернулся. В проходе стояла мама, за ней — Валентина Сергеевна, в ярко-розовом сарафане и с сумкой, в которой что-то гремело.
Катя замерла.
— Это что? — спросила она так, будто в лёгкие попала вода.
— Мам, привет, — выдавил я.
— Ты чего такой бледный? Волновался? Мы в пятнадцатом ряду, почти колыбелька к колыбельке!
— Максим, — Катя смотрела на меня. — Кто они?
— Я… хотел сказать, но…
Стюардесса попросила занять места. Мама проплыла мимо и села через проход. Катя отвернулась к окну. Три с половиной часа полёта она не сказала мне ни слова.
Нет, один раз спросила, когда я попытался тронуть её за руку:
— А я в твою картину вообще входила?
На ресепшене выяснилось: у мамы с подругой отдельный номер. На том же этаже. В четырёх дверях от нашего.
— Мы же вам совсем мешать не будем! — щебетала мама, пока я нёс их чемоданы. — Только иногда на ужин вместе ходить. Ну и на пляж, конечно. Купаться поодиночке как-то глупо.
Катя зашла в номер и встала у балкона.
— Кать…
Она не обернулась.
— Ты понимаешь, что сделал?
— Я не хотел, чтобы она обиделась.
— А меня ты, значит, обидеть не боялся. — Она повернулась, и я увидел, что у неё дрожат руки. — Максим, я год жила на гречке и кефире. Я туфли эти доносила до дыр. Ради чего? Чтобы твоя мама с подружкой валялись на пляже, а я подавала им полотенца?
Я начал оправдываться. Слова сыпались, как мятые купюры из кармана. Мама болеет. Мама старая. Мамина пенсия…
— Мамина пенсия — это отдельная статья. Ты её на море за свои деньги повёз. А мне что? Место у шведского стола занять побыстрее?
Первые два дня прошли как в вакууме. Катя на завтрак не выходила. От меня отстранялась ночью, утром уходила на пляж одна. Я мотался между ней и мамой. Та требовала то воду, то зонтик, то «пересади меня, тут дует». Валентина Сергеевна поддакивала. Я старался везде успеть. Кате — холодный сок. Маме — теплое полотенце. Кате — тишину. Маме — внимание.
К вечеру второго дня я упал на шезлонг и понял, что не отдыхал ни минуты.
На третий день мама объявила: едем на экскурсию в древний город. По пятьдесят долларов с носа. Я прикинул: две путевки по пятьдесят — сотня. Плюс билеты на нас с Катей. Плюс обед. Выходило двести пятьдесят долларов, которых у меня не было в бюджете.
— Мам, может, в другой раз? У нас с Катей планы…
— С Катей у тебя вся жизнь впереди! А мне шестьдесят восемь! Может, я единственный раз в жизни эти развалины увижу!
Я поймал себя на том, что достаю карточку.
Поездка вышла душная, пыльная, тряская. Мама с Валентиной Сергеевной по очереди стонали: то пить хотят, то присесть негде, то солнце печёт. Я носился с водой. Катя шла в стороне, фотографировала колонны.
Вечером мама захотела в рыбный ресторан. «Тут готовят лангустов! Ну раз в жизни!» Счёт вышел на четыре с половиной тысячи гривен в эквиваленте. Валентина Сергеевна взяла вторую порцию креветок. Катя молча сидела над тарелкой с пустым рисом.
На четвёртый день она не выдержала.
— Максим, поговорим?
Мы сидели на балконе. Море шипело внизу, огромное, чужое, как декорация.
— Я устала. Я не отдыхала ни одного дня. Знаешь, сколько мы провели времени вдвоём за эту поездку? Час сорок. Я засекала.
— Мы же всегда втроём… вчетвером…
— Вот именно. Вчетвером. С твоей мамой и её подругой. А я подписывалась на другую поездку.
Я хотел сказать, что мама скоро устанет и начнёт раньше ложиться. Что Валентина Сергеевна вообще не любит долго на солнце. Но тут дверь открылась. Мама. Без стука.
— Максимчик, у нас кондиционер сломался! Иди чини!
— Мам, ну подожди…
— Что значит подожди? Мать у тебя на первом месте или кто?
И тут Катя поднялась.
— Лучше один, — сказала она. Голос ровный, как стол.
— Что «один»?
— Ты лучше будь один. С мамой. Раз она для тебя первей всех.
— Кать…
— Я не ругаюсь. Я просто говорю факт. Ты не спросил меня, когда тащил сюда свою маму. Не спросил, когда платил за её экскурсии. Не спросил, когда обслуживал её подругу. Ты вообще забыл, что я у тебя есть.
— Я не забывал…
— Тогда докажи это. Осталось три дня. Или они уезжают, или я.
Я стоял босой на холодной плитке. В решётке балкона свистел ветер. А из-за двери доносилось:
— Максимчик! Ну ты где там?!
— Знаешь что, — сказал я тихо, — давай я с ней поговорю. По-мужски. Прямо сейчас.
— Смело. Один разговор, — Катя села обратно в кресло, сплела пальцы. — Я подожду.
Я вышел. Мама стояла в коридоре, розовая от нетерпения.
— Мам, нам надо поговорить.
— Ой, только не надо с этим лицом! Сначала почини кондиционер, я в духоте не разговариваю.
Я пошёл к ней в номер. Снял панель, посмотрел. Кондиционер работал. Мама просто не нажала кнопку.
— Тут всё в порядке, — я спустился со стула.
— Так я и знала. Это всё Валентина, вечно кнопки тычет. А ты и повёлся, прибежал! — Мама засмеялась, потрепала меня по щеке. — Ну иди, отдыхай, сынок.
Она пошла в ванную. Валентина Сергеевна в другом конце номера щёлкала каналы телевизора.
Я вышел в коридор и встал у двери нашего номера. За ней была Катя. За соседней — мама.
Стоял минуту. Две. Три.
А потом я достал телефон, открыл приложение авиакомпании и купил маме и Валентине Сергеевне обратные билеты. На завтра. Вылет в 6:40 утра из Анталии. Доплата за смену даты — сто сорок долларов. Снялось с карты без подтверждения, одной кнопкой.
Я вернулся в номер. Катя сидела на краю кровати и смотрела на меня.
— Ну что? Поговорил?
— Да. Она улетает завтра.
Катя подняла бровь.
— По-мужски, значит.
— В 6:40. Я уже билеты купил. Я сам их в аэропорт отвезу.
Она взяла с тумбочки свой телефон, посмотрела на экран. Потом — на меня.
— Ты серьёзно?
— Да. Я больше не буду выбирать. Я выбрал. Тебя.
В дверь застучали. Громко, часто, костяшкой в стекло.
— Максим! Открой! Это что за письмо мне на почту пришло — «ваш рейс изменён»?!
Катя встала. Подошла к двери, посмотрела в глазок. Потом повернулась ко мне:
— Может, сам откроешь?
Мама за дверью повысила голос:
— Ты что, нас выпроваживаешь?! Родную мать!..
Я перевёл дыхание. Посмотрел на Катю.
— Сейчас открою. И скажу ей всё сам.
И пошёл поворачивать ручку.
За дверью, по звуку, мама уже набирала номер Валентины Сергеевны. Внизу, в ресторане, готовили ужин, и запах жареной рыбы поднимался до самого балкона. А за окном, за чёрным морем, вставала луна — огромная, тяжёлая, как новая монета.
