— Ты просто трус, который прячется за бумажками, пока у матери сердце останавливается от переживаний! — этот вопль в трубке заставил Тараса замереть возле киоска с шаурмой на проспекте Свободы во Львове, так и не заплатив за заказ. Мать не рыдала — она била точно, туда, где больнее. За ее спиной он различал довольное сопение старшей сестры Христины, тридцати четырех лет, которая последние восемь лет меняла работы быстрее, чем прокладки, но уже примеряла на себя роль хозяйки отцовской автомастерской на Замарстинівській.
Тарасу тридцать один. Он инженер на заводе автозапчастей, женат, растит дочку. Именно он последние пять лет вечерами после смены торчал в отцовском гараже, разбирался с поставщиками, чинил станок для развал-схождения, когда тот барахлил. Отец, Богдан Iванович, болел давно, но умер внезапно — инсульт, во сне. И вот в понедельник, у нотариуса на площади Ринок, огласили завещание.
Мастерская, весь бизнес, оборудование, клиентская база — Христине. Тарасу — коробка отцовских инструментов, среди которых половина уже не рабочая, и старый пес Байрон, тринадцатилетний дворняга с катарактой на левом глазу, который последние два года жил при мастерской, потому что мать его на дух не переносила.
— Ты у нас крепкий, справишься, — сказала мать, когда Тарас позвонил с вопросом. — А Христина только развелась, ей нужна опора. Псу нужны капли каждый день и таблетки от суставов, у нас с Христей нет на это времени, у нее свои проблемы. Заберешь Байрона сегодня же, иначе выставим во двор, соседи и так жалуются на лай.
— Мама, у пса лекарства на три тысячи гривен в месяц выходят, — Тарас старался говорить ровно, но костяшки пальцев на руле побелели. — А мастерскую вы отдаете Христине, хотя я туда пять лет вкладывался — временем, деньгами, нервами. Я же еще и кредит на новый подъемник два года назад оформлял на себя, потому что у отца тогда была просрочка по налогам.
— У Христи сейчас сложный период, ей нужно на что-то жить после развода! — отрезала мать. — А у тебя завод, зарплата стабильная, квартира своя. Это отцовская воля, не мне ее оспаривать. И вообще, хватит считать копейки — семья дороже.
Тарас сбросил вызов. В голове само собой всплыло, как два года назад мать плакала в трубку, умоляла оформить кредит под залог его квартиры — не своей, а именно его, потому что банк не давал отцу из-за старых долгов. Тогда говорили: мастерская — общее дело, потом поделим по-братски. Теперь ему великодушно вручали больного пса и ржавые ключи в качестве благодарности.
Через час он стоял у ворот мастерской. Христина, в новой куртке The North Face — явно не на алименты купленной, — курила у порога, кивком указав на конуру, где лежал Байрон: свалявшаяся шерсть, слезящийся глаз, ребра выпирают.
— Тарасик, ну не драматизируй, — она выпустила дым в сторону. — Тебе вон, инструменты достались, отцовские, раритет. Продашь на Барахолке — озолотишься. А пес… ты же добрый, у тебя дочка животных любит, будет ей радость.
— Подпишешь отказ от претензий на мастерскую, — вклинилась мать из глубины двора, где она перебирала какие-то счета. — Юрист сказал, так чище выйдет, без судов потом.
Тарас молча зашел, поднял Байрона на руки — тот тихо заскулил, — и понес к машине. Коробку с инструментами закинул на заднее сиденье.
— Подпишу, — сказал он, глядя на сестру. — Только сперва оценю ваш «раритет».
Он не поехал домой. Заехал в скупку инструмента на Городоцкой, к знакомому мастеру. Байрон сопел на заднем сиденье, а Тарас пытался напоить его водой из бутылки, пока хозяин скупки, мужик лет шестидесяти с наколкой на предплечье, раскладывал ключи и головки на верстаке.
Минут пятнадцать тот вертел инструменты, качал головой.
— Слушай, тут половина — китайский ширпотреб девяностых, вторая половина ржавая настолько, что резьба сорвана. Больше тысячи двухсот гривен за все не дам, и то из уважения к твоему отцу, царство небесное.
Тарас не расстроился. Наоборот — стало почти легко, будто с плеч сняли что-то тяжелое. Он набрал мать по видеозвонку прямо из скупки.
— Мама, смотри, — он развернул камеру на верстак. — Мастер говорит, инструмент — хлам. Вот моя доля наследства.
— Он тебя обманывает! — мать перешла в атаку без паузы. — Специально занижает, чтобы выкупить задешево! Ты нарочно ищешь способ нас унизить! Христе нужны деньги на новую квартиру, не порти ей жизнь своими обидами!
— При чем тут новая квартира, мама? — Тарас прищурился. — Мастерская еще не переоформлена. Наследственное дело только открыто.
— Отец подарил мастерскую Христине еще в марте, дарственную сделал, — крикнула из-за спины матери сестра, и в голосе у нее была нескрываемая насмешка. — Так что она уже юридически моя. А завещание — это так, для проформы, чтобы ты кредит спокойно дальше платил и пса забрал без скандала.
В трубке стало тихо. Тарас медленно закрыл крышку багажника. Значит, все было решено заранее. Его держали за удобного — того, кто и кредит потянет, и пса пристроит, и еще спасибо скажет за отверткой набор без ручек.
— Вот оно как, — Тарас усмехнулся, и от этой усмешки Христина на экране сразу перестала кривляться. — Хорошо.
Он отключился, вызвал такси для себя и Байрона, а коробку с инструментами оставил прямо на верстаке скупщика.
— Себе возьмите, что сгодится, — сказал он. — Остальное на металлолом.
Следующие три дня Тарас провел не в скандалах, а в кабинете юриста на Личаковской. Кредит на подъемник был оформлен на его имя, залогом же выступала его собственная квартира — мать тут была не созаемщиком, а просто поручителем по устной договоренности, которая нигде юридически не фиксировалась. Значит, распоряжаться выплатами он мог сам. Он просто перестал вносить платежи за оборудование, которое теперь принадлежало сестре вместе со всей мастерской.
В четверг утром матери пришло уведомление из банка о просрочке и предупреждение о взыскании — залогом по этому договору числился гараж во дворе родительского дома, тот самый, где хранился инструмент отца и куда мать годами свозила соленья на зиму.
Телефон Тараса взорвался звонками через десять минут.
— Ты что творишь?! Гараж заберут! Куда я банки закатывать буду?! Христя не может платить, у нее сейчас все деньги на юриста по разводу уходят!
— Я обещал помогать семье, — спокойно ответил Тарас, поглаживая Байрона, который после капель у ветеринара на Кульпарковской впервые за неделю завилял хвостом. — Но семья — это теперь я и этот пес. У Христины есть мастерская в центре города. Пусть продаст свою куртку от North Face или возьмет кредит под залог оборудования. Ах да, банк без официальной работы кредит не даст. Жаль.
— Как ты смеешь! Мы тебя вырастили!
— Вы вырастили человека, который заберет у своих последнее и не поперхнется, — сказал Тарас. — И кстати, если гараж пойдет с торгов, я его выкуплю. Оформлю на себя. А вы с Христиной сможете забрать инструмент со скупки, если он еще там.
Он нажал отбой и один за другим занес в черный список мать, сестру, тетку из Дрогобыча, уже приславшую сообщение про «сыновний долг», и двоюродного брата, внезапно вспомнившего о родстве.
Дома жена молча поставила перед ним тарелку борща, не спрашивая — она все слышала по громкой связи еще с обеда. Дочка тащила Байрона за ошейник в свою комнату, показать новую игрушку. Пес, до этого сутками лежавший неподвижно, поднялся и потрусил за ней, цокая когтями по паркету.
Тарас достал папку с документами по кредиту, положил ее на кухонный стол рядом с решением о переводе прав поручительства — юрист подготовил все за два дня, оставалось только заверить у нотариуса и закрыть вопрос с гаражом навсегда, отдельно от матери и сестры. Четыреста восемьдесят тысяч гривен долга, одиннадцать лет выплат, которые он тянул за чужую мастерскую — теперь это была не его забота.
Байрон устроился на коврике у батареи и, впервые за долгое время, заснул спокойно, не вздрагивая во сне.
