Отец оставил мне однокомнатную квартиру на Подоле — кирпичная «сталинка», четвёртый этаж, окна во двор с каштаном. Никакого наследства, кроме этих тридцати шести метров. Он купил её в девяносто восьмом у завода и ремонт делал своими руками, по вечерам и выходным. Я помню запах побелки и то, как он учил меня держать шпатель. После похорон я год не могла туда зайти. Потом отремонтировала, как хотелось самой: светлые стены, дубовый ламинат, нормальный кран на кухне, а не тот, что подтекал двенадцать лет.
Виталик появился, когда мне было двадцать семь. Познакомились на дне рождения общей знакомой — он пришёл с гитарой, шутил, что живёт на съёмной и всё его имущество помещается в рюкзак и чехол. Я тогда как раз защитила диплом по архитектуре и устроилась в проектное бюро. Он работал звукачом на концертах, по ночам собирал аппаратуру, днём спал. Первые два года были хорошие. Правда.
Его мама, Элеонора Робертовна, жила в Голосеевском районе, в трёхкомнатной, и первое время держалась со мной, как с чужой полезной вещью: можно взять, если понадобится, но дома не ставить. Меня это устраивало. Лучше дистанция, чем война на кухне за борщ. Виталик переехал ко мне через год после свадьбы. Расписались без фанатизма, вдвоём сходили в ЗАГС, посидели в «Пьяной вишне» на Андреевском. Не квартиру же делить.
Всё началось с такси. В конце марта Элеонора Робертовна позвонила сыну и сказала: «Витасик, мне нужно пожить у вас. Месяц. Врач сказал — лёгкие, и воздух у вас в центре лучше, чем моя трасса под окнами». Я возражать не стала, потому что ну правда — месяц, человек болеет, нормально. Постелила ей раскладушку в единственной комнате, свою кровать уступила, сама легла на надувной матрас возле балконной двери. Думала, перетерплю. Не умерла же.
Первые дни она была тише воды. А потом пошли её порядки. Я пришла с работы — банки с крупой из кухонного шкафа переехали на подоконник, сковородки висят кверху дном, а полотенце перевешено на другую ручку. Я промолчала. Через неделю она сказала: «Зачем ты тратишь деньги на кофе в зёрнах? Растворимый экономнее в разы». Я сварила себе чашку и смотрела на каштан за окном, пока она стояла за плечом с этой своей интонацией.
Виталик вечером обнимал меня: «Мама старается помочь, ты просто не привыкла». Я лежала на своём надувном матрасе и слушала, как за стеной его мама перекладывает ложки. Утром у неё болела поясница. Потом она попросила «поменяться на пару ночей» — ей дует от окна. Потом «на недельку, пока пройдут анализы». К началу второго месяца её вещи занимали половину шкафа, а я перестала находить свои носки с первого раза.
Хуже всего были её гости. Элеонора Робертовна приводила подруг — без предупреждения. Я возвращалась в восемь вечера, а за столом сидят три накрашенные дамы с булочками из моей духовки и обсуждают, какая из нас с Виталиком «не тянет». Одна заявила, что «жена звукача должна уметь встречать мужа ночью с горячим ужином». Я поставила пакет с продуктами у порога и ушла гулять по Контрактовой, пока не замёрзла.
По-настоящему плохо стало, когда она добралась до моего бюджета. Нашла в ящике квитанции за коммуналку и закатила скандал: «Ты платишь за интернет по тарифу какого-то фильмами и каналами! Витасик сколько работает, а ты деньгами соришь!» Я сказала: «Это мои деньги и мой тариф, я сама решаю». Она фыркнула: «Семья — общий котёл, твоё слово ничего не значит». Виталик тогда развёл руками: «Мама волнуется, как мы сведём концы».
Я начала худеть. Подруги спрашивали, не заболела ли я. На работе наделали ошибок в сметах — неслыханное для меня дело.
К середине третьего месяца Элеонора Робертовна составила список «правильных покупок на неделю» и повесила его магнитом на холодильник. Колбаса — только по пятницам. Молоко — не больше двух пакетов, оно ж «разбавляет вкус всего». Я отцепила список, свернула вчетверо и положила в карман. Она вечером написала новый.
А потом был тот самый вечер. Я жарила картошку, она стояла над душой: «масло пригорает, лук режешь крупно, корочка не сформируется». Я молчала. Она отошла, потом вернулась и сказала:
— Знаешь, вы с Виталисом спите на полу. Я смотрю на вас — и сердце кровью обливается. Давай так: я остаюсь у вас, а вы переедете в Голосеево, в мою квартиру. Она больше. И Лёне с детьми не стыдно будет приезжать.
Лёня — это её младший сын от второго брака, который снимал комнату и ждал, пока мама «найдёт ему жильё». Я поняла: нас с Виталиком выселяют. Меня — с моих же метров. А Виталик стоял у окна и смотрел на каштан, будто этот каштан сейчас даст ему ответ.
— Ты что, серьёзно? — спросила я мужа.
— Мам, ну зачем ты сразу так? — сказал он. — Я тебе потом объясню.
— Ты ей потом объясни, — отрезала я.
Я взяла свой рюкзак и ушла ночевать к подруге Наташе. На следующий день вернулась в половине десятого вечера. Сначала подумала, что в квартире прорвало коллектор: в прихожей стояли коробки, на полу лежали вещи, из комнаты слышался треск скотча. На пороге моей квартиры, где я выросла, стояли два мужика и выносили мои книги в мешках. Элеонора Робертовна командовала из глубины комнаты:
— Складывайте компактнее, иначе в бус не влезет.
Я вошла, включила свет. Виталик стоял посреди разгрома с телефоном в руке. На моей кровати лежали мои перевязанные бельевые верёвки, собранные для переезда.
— Это что? — спросила я.
— Ну а что? — ответила Элеонора Робертовна, не оборачиваясь. — Мы с Виталиком решили. Раз тебя что-то не устраивает, можешь пожить у Наташи. А мы поживём здесь. Квартира-то не резиновая.
— Квартира моя, — произнесла я. У меня сел голос, там была только тишина и цифры.
— Ты — жена, — веско сказала она. — А у жены нет собственности. Есть общий семейный интерес.
Виталик посмотрел на меня. Впервые за три месяца он открыл рот в правильную сторону:
— Мам, да подожди ты. Не нагнетай.
— Виталик, — сказала я, — собери вещи. Свои. И выйди из квартиры.
Он открыл рот.
— Я сто раз слышала «подожди», — продолжила я. — Твоя мама за месяц превратила мою квартиру в перевалочный пункт для твоего брата. Ты не ответил ни разу. Ты просто улыбался и говорил «мама устала». Так вот — я устала. Твоя мама сейчас соберёт свои чемоданы, свои коробки и свои рецепты с холодильника. И выйдет. А ты выйдешь вместе с ней или пойдёшь ей помогать — как хочешь.
Элеонора Робертовна всхрапнула:
— Ты не имеешь права! Я мать! Я тут дрова для сына ломала, а ты, профурсетка…
— Право у меня одно, — я открыла ящик в прихожей и вытащила наверх папку с документами. — Это свидетельство о праве собственности. Квартира записана на меня с 2010 года. Я за неё сама платила, когда ваш сын ещё студентом слушал музыку. И я сейчас позвоню в полицию, если вы не покинете помещение.
Она не вышла. Она села в моё кресло и сказала: «Позвони. Посмеются».
Я позвонила. Не в полицию. В Наташу.
Наташа приехала через двадцать минут с мужем и братом. Они ничего не говорили. Они просто встали в прихожей, скрестив руки. Я вынесла из комнаты чемодан Элеоноры Робертовны — тяжёлый, как кованый сундук. Потом коробки с её платьями. Потом пакет с сушками — она вечно грызла их по вечерам. Всё это я поставила на лестничную площадку, к батарее. Вернулась в прихожую, сорвала с холодильника её список, сунула в мусорное ведро.
Виталик взял свой рюкзак — тот самый, с которым пришёл пять лет назад. Сказал: «Ты всегда была жёстче, чем кажешься». Я не ответила. Только когда за ними закрылась дверь, я подошла к окну и долго стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу. Каштан за окном уже распускался.
Утром я позвонила в сервис и сказала: «Замените личинку дверного замка. Сегодня. Сколько бы это ни стоило». Приехал мастер, снял старый цилиндр, поставил новый. Я заплатила восемьсот шестьдесят гривен. Взяла на работе отгул на два дня.
Развод подали в конце апреля. Брачного договора не было, но юрист только хмыкнул: «Несовершеннолетних нет, жильё личное, нажитое в браке — разбежку вилка акустическая и телевизор, можете не заморачиваться». Виталик попытался задержать процесс: мол, ему тяжело искать жильё. Судья переносила заседание один раз, потом хлопнула папкой: «Имущественных претензий нет — вопрос закрыт».
Элеонора Робертовна звонила моей маме — требовать «возмещение морального ущерба за сквозняки в подъезде». Мама ответила ей ровно и вежливо: «Ваш сын — взрослый мужчина. Пусть сам решает, с кем он живёт. А моей дочери мешать не надо». Я слушала этот разговор по громкой связи и наматывала на палец провод от старой отцовской люстры, которую так и не сняла с антресолей.
Только одна деталь не давала мне покоя на следующий день после выселения. Я открыла шкаф и поняла: Элеонора Робертовна забрала с собой одну вещь. Подушку. Мою. Обычную, перьевую, в выцветшей наволочке в лавандовый цветочек. Я купила её в Ивано-Франковске, на рынке, за сто двадцать тысяч старых купонов — это было первое, что я принесла в собственное жильё. И вот теперь её нет.
Я стояла, держа в руках пустое место в шкафу. Потом набрала Виталика.
— Передай маме, что подушку я ей не продавала. Пусть вернёт до конца недели.
— Ты из-за подушки мне звонишь? После всего?
— Подушка моя. И квартира моя. И достоинство моё. Вернёт — забудете об этом. Не вернёт — подам заявление о пропаже имущества.
Вечером в четверг курьер привёз пакет. В нём лежала подушка. Без наволочки — лавандовую наволочку они, видимо, выбросили. Я надела новую, белую, и положила подушку на кровать. В этот раз — на свою кровать. Ту, на которой сплю только я.
А через месяц я купила новые шторы. Терракотовые, как папин старый шпатель, которым он клал плитку. И когда солнце падало на ламинат через эти шторы, в квартире стоял тёплый, вишнёвый свет. И у этого света не было ничьих гостей, ничьих рецептов и ничьих звонков. Только каштан в окне. И тихий стук дождя по подоконнику.
