В тот вечер Остап вышел на смену в ресторан «Причал» не потому, что хотел. А потому, что в палате у брата снова выставили счёт за перевязочные материалы — шесть тысяч восемьсот гривен, и платить нужно было до пятницы. Остап прикинул: одна ночь с банкетом даёт примерно две восемьсот, если повезёт с чаевыми. Поэтому он надел белую рубашку, натёр до блеска две пуговицы на жилете и выучил, где стоит резервная канистра с соком для коктейлей.
— Тебя предупреждали, — сказал администратор Арсен, поправляя ему узел на галстуке. — За столиком девять не разговариваешь, пока он сам к тебе не обратится. Не смотришь в его тарелку. Не предлагаешь десерт.
— А если он спросит, какое у нас вино?
— Скажи «Шардоне». И отойди.
Остап усмехнулся. На самом деле никто из персонала не знал, что парень, который разносит шампанское по залу, с четырнадцати лет занимался дзюдо в спортивной школе на Чехова. Что до армии он прошёл отбор на спецсвязь: его учили замечать то, чего не видят другие. Что у него в рюкзаке за барной стойкой лежат перчатки с обрезанными пальцами и эластичный бинт.
Он видел зал с высоты роста метр восемьдесят семь. Двенадцать столов, четыре официанта, трое охранников у входа. Один парень с охранной смены сидел за шторой у кухни и доедал эклер. В углу зала кто-то настраивал камеру — снимали день рождения какого-то депутата.
Остап заметил мужчину с подносом за шесть секунд до того, как всё началось. Тот стоял у окна с видом на причал и держал поднос неправильно: правая рука свободна, пальцы слегка согнуты, будто в воздухе лежит невидимая рукоятка. Официант так не делает. Перед подачей шампанского официант обеими руками поправляет поднос, а потом идёт к столу, развернув корпус. А этот стоял и смотрел на стол девять.
За столом девять ужинал Давид Гринберг. Владелец сети ресторанов и двух строительных компаний, в Одессе этого человека знали по фамилии не меньше, чем знали мэра. Он сидел один, перед ним стояла бутылка боржоми и блюдо с форшмаком, к которому он так и не притронулся. Напротив Арсена стоял ещё один посетитель: невысокий, с тяжёлыми туфлями на каучуковой подошве. Остап его раньше не видел.
В зале работал кондиционер; было холодно, но у Остапа по спине стекала капля пота.
Он вышел к столу с чайником горячей воды. Хотел поставить его на подставку. И тогда человек с подносом отставил поднос на край барной стойки, а рука ушла за борт пиджака.
Остап не успел ничего сказать. Давид Гринберг поднял бокал и негромко произнёс фамилию:
— Цимбалюк.
Человек с пиджаком кивнул. Как будто они договаривались о встрече, а не стояли друг напротив друга с оружием.
Ещё двое мужчин подошли с разных сторон зала и закрыли двери на шпингалеты. Один — к чёрному ходу, второй — к главному. Охранник у входа дёрнулся и сразу встал, потому что ему положили руку на плечо. Остап боковым зрением видел, как у Арсена побелели костяшки.
— Сядь, — велел незнакомец Остапу.
Остап не сел. Он шагнул вперёд на полшага и наклонился, будто переставляет что-то на столе. Это было странное движение: якобы услужливое. Оно позволяло ему закрыть собой небольшое углубление между столом и колонной. Давид Гринберг сидел слева от него на расстоянии полутора метров. Мужчина с тяжёлыми туфлями стоял на одиннадцать часов от Остапа. Человек с оружием — на два часа.
Вот что происходило дальше.
Тот, кого Гринберг назвал Цимбалюком, поднял пистолет на уровень груди Гринберга. Рука у него была спокойная. Остап знал: тот, кто долго выжидает, обычно не стреляет. Стреляют сразу. Он слышал когда-то от инструктора: если человек уже достал оружие и начал говорить — время ещё есть. Время есть до тех пор, пока он смотрит в глаза. Когда посмотрит на грудь — готовься.
Цимбалюк смотрел Гринбергу в глаза.
— Ты знаешь, зачем я пришёл, — сказал он.
— Догадываюсь. Но ты ошибся местом.
— Я редко ошибаюсь.
Остап в тот момент не думал. Он помнил только одно: у брата в палате капельница, и если он не выйдет отсюда, заплатить за неё будет некому. И ещё он помнил, как тренер в спортшколе говорил ему: не жди, пока страх уйдёт, — входи в страх, и он сам отшатнётся.
Поэтому Остап вошёл.
Он коротко ударил ближнего к нему мужчину локтем в шею, не оборачиваясь. Тот не ожидал; у него было преимущество в весе, но не в скорости. Он упал, и пистолет ударился о кафель, издав звук, похожий на щелчок хлыста. Остап развернулся, подхватил с соседнего стола ведёрко со льдом и запустил его в Цимбалюка. Лёд брызнул по залу, два кубика попали в бокал Гринберга, шампанское выплеснулось на скатерть.
Цимбалюк отшатнулся, и в этот момент Гринберг, прятавший под столом руку, бросил в сторону Остапа телефон. Остап поймал. На экране уже был набран чей-то номер и горела строка «вызов».
— Куда звонить? — крикнул Остап.
— Моей безопасности. Скажи: девять дробь три.
Остап не стал звонить. Он набрал 102 и коротко сообщил адрес. Потом набрал ещё один номер — тот, что высветился в сохранённых как «Служба Гринберга». И бросил телефон обратно.
— Какого чёрта? — процедил Цимбалюк, разглядывая Остапа так, будто впервые заметил, что официант выше его на голову.
— Ну, — ответил Остап, — вы сами пришли с оружием в заведение, где работают люди. Чего вы ждали?
Через двенадцать минут в ресторан вошла группа захвата. Цимбалюка увели наручниками. Ещё двоих задержали у чёрного входа; их нашли по записям с камер. Оказалось, они ждали в фургоне, припаркованном за рестораном, среди ящиков с пустыми бутылками.
Гринберг не уехал. Он подошёл к Остапу, вытер лицо салфеткой и спросил, где тот служил.
— Спортивная школа, Чехова, — ответил Остап.
— Это не то. Я видел удар локтем. Так бьют не в школе.
Остап пожал плечами.
— Ну, в армии тоже был. Спецсвязь, узел военной части под Белгород-Днестровским. Там нас учили замечать человека в толпе. А бить — это с детства.
— Я дам тебе работу, — сказал Гринберг. — Нормальную. Не эту.
— Спасибо. У меня есть работа.
— Ты только что спас мне жизнь.
— Вам перечислили чужой аванс за банкет, — сказал Остап. — Я видел, как Арсен за столом у кассы пересчитывал наличные. Там не хватает.
Гринберг снял с пальца перстень, старинный, с синей эмалью, и протянул Остапу.
— Возьми. Продашь — выйдет не меньше ста тысяч гривен. Или оставь. Это с Иерусалимского аукциона.
Остап не взял.
— У меня в Маяках дом, — сказал он. — Стены в саже от старой печи. Мама каждую зиму заклеивает окна бумажным скотчем. Не знаю, что мне делать с вашим перстнем.
— Тогда что тебе нужно?
— Заплатите за счёт. И пообещайте, что инкассация в следующий раз приедет раньше.
Гринберг смотрел на него несколько секунд, улыбнулся уголком рта.
— Хорошо, — сказал он. — Но от ста тысяч ты отказываешься зря.
Остап покачал головой, потёр запястье, на котором остался красный след от чужой руки, и пошёл к бару за новой бутылкой боржоми. В тот момент он не знал, что его жизнь уже переломилась — не из-за Гринберга, а из-за того, что он наконец перестал притворяться, будто ничего не умеет.
Весь следующий день он проговорил с братом по телефону. Тот лежал в больничной палате, к нему подключили новый капельный раствор, и он почти не заикался. Остап понял: каким-то образом счёт уже оплатили. Он позвонил Арсену спросить, кто переводил. Арсен сказал: «Ты же адрес на ладони написал, когда вино подавал. Тот мужчина с третьего стола сфотографировал». Остап вышел на балкон после смены. Ночью пахло морем, горела лампа в порту, мимо проезжал трамвай с треском.
Он не стал звонить Гринбергу. Зачем? Деньги — не его заслуга. А вот то, что брату стало легче дышать, — да.
Через неделю в ресторан пришло письмо. В конверте лежала справка из благотворительного фонда и квитанция об оплате больничного счёта на шесть тысяч восемьсот гривен. Внизу от руки карандашом: «Скажи, если ещё нужно. Только скажи, а не жди, пока я догадаюсь».
Остап повертел конверт в руках. Не выбросил. Убрал в нагрудный карман рабочего жилета. В тот вечер он разносил шампанское по залу как обычный официант. И только иногда, проходя мимо столика в углу, он ловил чужой пристальный интерес: какая-то женщина в шляпке с вуалью смотрела на него слишком долго, как будто узнала.
Он не стал её опасаться. Она была не при чём. Точно была не при чём.
Впрочем, врать себе не получится: с некоторых пор Остап, проходя к бару, всегда успевал проверить, где лежит тяжёлая стеклянная пепельница, и всё время держал спину к стене. Не из-за страха. Из-за того, чему его однажды научили: замечать, где выход.
Выход был всё ещё на месте.
