Галина Петровна никогда не думала, что собственная кухня станет полем боя. А вышло — стала. И не когда-нибудь, а в самый обычный четверг, когда она как раз домывала после завтрака сковороду.
За окном шумела листва старого клёна, соседский пёс лениво брехал на почтальона, а по радио передавали, что на Привозе подешевели ранние помидоры. Хорошее было утро — тихое, пахло кофе и мокрой травой. Пока в дверь не позвонили.
Звонок был не короткий, а длинный, настойчивый — так звонят, когда хотят, чтобы точно услышали. Галина Петровна вытерла руки кухонным полотенцем, бросила его на край мойки и пошла открывать.
На пороге стояла Рита. Сестра покойного мужа — вся в белом, как на курорт собралась. Светлые брюки, блестящая блузка, на голове солнцезащитные очки торчат. И сумка кожаная, с золотой фурнитурой. Прямо не родственница, а хозяйка шоу.
— Чего так долго? — с ходу заявила Рита. — Звоню-звоню, глохнешь, что ли?
— Здравствуй, Маргарита, — Галина Петровна даже не пошевелилась, чтобы посторониться.
— Ну привет, привет. — Рита бесцеремонно шагнула через порог, обдало запахом дорогих духов. — Пустишь? Или так в дверях и будем?
Галина Петровна отступила на шаг. Не потому что испугалась — просто не хотелось начинать день со скандала. А то, что скандал будет, она поняла сразу. Рита без дела не приезжала. Исключений за пятнадцать лет не случалось ни разу.
Последний раз они виделись на похоронах. Рита тогда рыдала громче всех, причитала на всю поминальную залу, а когда речь зашла о деньгах на памятник — затихла и уехала на такси, сославшись на сердце.
Теперь сердце, судя по всему, отпустило.
Рита прошла в кухню как к себе домой. Сбросила босоножки прямо посреди прихожей, прошлепала босиком к столу и села на табурет, закинув ногу на ногу.
— Уютненько у тебя, — протянула она, оглядывая стены. — Ремонт, смотрю, свеженький.
— Прошлогодний ещё.
— Ну понятно. Деньги есть — чего не обновить. Тебе-то теперь много не надо. Одна живёшь.
Галина Петровна налила воды в электрический чайник, щёлкнула кнопкой. Чайник был старый, ещё до покупки нового не дошли руки, и щёлкал он с таким звуком, будто щипцами по стеклу. Рита поморщилась.
— Чай будешь? — спросила Галина Петровна.
— Кофе, если можно. Растворимый есть?
— Есть. Заварного нет.
— Сойдёт. Дома у меня зерновой, кофемашина, но сойдёт и растворимый. В гостях не выбирают.
Чайник закипел. Галина Петровна насыпала в чашку две ложки кофе, залила кипятком, поставила перед Ритой. Себе налила чистой воды — кофе она с утра уже пила.
Рита отхлебнула, брезгливо отставила чашку.
— Ну что, Галь, — голос стал такой, каким обычно произносят «нам надо серьёзно поговорить». — Как у тебя теперь с финансами?
— С какими финансами?
— Ну пенсия. Оформила уже?
— Оформила.
— И сколько вышло? Районный коэффициент, надбавки там всякие… По-нормальному вышло?
Галина Петровна поставила чашку на стол. Рита сидела с таким лицом, будто спрашивала про прогноз погоды.
— Рит, а тебе зачем?
— Интересуюсь. Как сестра. Свекровь ещё когда жива была, говорила: «Ритка, присматривай за Галькой, она у нас из простых». Вот я и присматриваю.
— Присмотрела уже?
Рита пропустила это мимо ушей. Потянулась к своей кожаной сумке, достала сложенный вчетверо лист из школьной тетради. Развернула, разгладила ладонью прямо на столе.
— Я тут кое-что прикинула, — заговорщическим тоном начала она. — Мы с Сашей поговорили. Ему двадцать шесть, а он всё в съёмной. Мечется. Хочет своё, а банк процент такой дерёт, что волком выть. Ипотека в Одессе сейчас — это ж кабала. Ты знаешь, сколько квадрат на Молдаванке стоит?
Галина Петровна скрестила руки на груди.
— Знаю. Поэтому и живу на Дальних Мельницах, а не в центре.
— Вот! — Рита аж палец подняла. — А ты могла бы парню помочь. По-родственному. Ему первый взнос нужен, а дальше он сам.
— Сам?
— Ну почти сам. Ты бы часть своей пенсии переводила ему на карту. На ежемесячный платёж. Ему легче, тебе не накладно. Ты одна, тебе много ли надо?
Галина Петровна смотрела на тетрадный лист. Там синей ручкой были выведены какие-то цифры, подчёркнутые два раза. Напротив слова «итого» стояла сумма — сто сорок тысяч гривен.
— Это я так, навскидку, за год, — пояснила Рита, постучав ногтем по бумаге. — По двенадцать в месяц где-то. Подъёмно для тебя?
— Ты с ума сошла.
— Почему сразу с ума? Я, между прочим, по-честному предлагаю. Без скандалов. Помогаешь Саше — и мы от тебя отстаём.
Галина Петровна взяла тетрадный лист двумя пальцами, подняла перед собой. Цифры было видно и без очков — Рита писала крупно, с нажимом.
— Рит, объясни мне, — спокойно начала она. — Моя пенсия — это мои деньги. Я их тридцать два года на кондитерской фабрике заработала. В шоколадном цеху, между прочим, где пятнадцать лет ночные смены. Ты на фабрике «Дело вкуса» бывала?
— И что?
— А то. Там в цеху температура под сорок. За смену пять тонн шоколадной массы через руки проходит. Я два пальца на правой обожгла, когда линию продувало. Шрамы до сих пор. Сто двадцать тысяч в год мне за это платили. По шестьдесят — премией. Теперь пенсия — одиннадцать восемьсот. А вот тут у тебя — двенадцать из них твоему сыну. Так?
— Ну и что? — Рита заёрзала. — Одиннадцать восемьсот — это хорошая сумма. По Одессе многие на такие не живут.
— Так пусть пойдут и заработают.
Рита прищурилась.
— А ты, я смотрю, и правда жадная стала. Домик-то, между прочим, от родителей Кости остался. Ты его с нуля строила?
— Я.
— Ой, не загибай! Костя горбатился. Он сюда каждый отпуск вкладывал. Родители ему участок оставили, а значит, здесь и моя доля есть. Я — сестра. По справедливости.
— По справедливости, — повторила Галина Петровна. — Ну давай о справедливости. Участок мне достался от Кости. Дом строила я. Родители Кости ещё в девяносто шестом отдали тебе свою хрущёвку на Черёмушках. Всю. Целиком. Сказала тогда: «Это дороже ваших грядок». И свалила в Одессу, даже сюда не ездила. Так?
Рита вспыхнула.
— Это было давно!
— Двадцать восемь лет назад.
— Чёрт с ним, с участком! — Рита встала, упёрла руки в бока. — Я на него не претендую, не переживай. Просто Саше нужна поддержка. Ты ж ему тётка, в конце концов! Кровь родная!
— А отец ему кто? — Галина Петровна тоже поднялась. — Второй год в Эмиратах, бригадиром на стройке. Зарабатывает на два порядка больше моей пенсии. Что-то ты его о крови не вспоминаешь.
— Как ты смеешь! — Рита аж задохнулась. — У него своя семья! Он для себя живёт! Мы с Сашей — сами.
— Значит, пусть Саша сам и поднимается. В его возрасте Костя работал на двух работах. В ночь — грузчиком на порт, днём — на стройке.
— То было другое время!
— А сейчас какое? Никто работать не мешает. Я вот в его возрасте уже смены по двенадцать часов стояла.
Рита побагровела. Она подалась вперёд, сжала пальцами край столешницы.
— Знаешь что, Галь? — прошипела она. — Я тебе по-хорошему предлагала. Могла бы и дальше хорошо жить. А теперь слушай. Если не поможешь Саше — я перееду сюда.
— Куда «сюда»?
— Сюда. В этот дом. По закону я сестра Кости. Я имею право. Подам на наследство, на свою долю — и оттяпаю комнату. Или буду сдавать. Как получится. У меня есть права!
В кухне стало тихо. Только электрический чайник ещё пощёлкивал, остывая.
Галина Петровна не ответила. Она подошла к буфету — старому, ещё от свекрови остался, с резными стеклянными дверцами. Открыла верхний ящик. Достала папку на кольцах, синюю, с замусоленными краями. Положила на стол перед Ритой.
— Это что? — подозрительно спросила та.
— Права твои.
Рита недоверчиво раскрыла папку. Внутри — гербовая бумага, заламинированный документ с печатью, нотариально заверенная копия завещания.
— Читай, — сказала Галина Петровна.
Рита перевела взгляд на документ. Глаза забегали по строчкам.
— Тут что-то мелко… — пробормотала она.
— Сверху. «Завещание». От второго марта две тысячи семнадцатого. Подпись Кости. Тогда он уже болел, но голова была ясная. Мы с ним вместе ездили к нотариусу на Екатерининскую.
Рита замерла.
— И что тут? — голос её дал трещину.
— А то, что дом и участок завещаны мне. Полностью. Не половина — весь. И завещание заверено, заверено так, что не оспоришь. Костя у нотариуса, между прочим, дважды переспросил, не обижена ли сестра на то, что ей квартира на Черёмушках досталась, а ей всё мало. Нотариус его успокоила: сказала, что такие, как ты, не обижаются, а ищут кормушку.
— Ты… — Рита сглотнула. — Ты его заставила!
— Его никто не заставлял. Он сам настоял. Знал, что будет, когда его не станет.
Рита стояла, судорожно сжимая кожаную сумку. Белое блестящее лицо пошло пятнами.
— Это мы ещё посмотрим! — выкрикнула она. — Я юриста найму! Будешь судиться!
— Буду.
Галина Петровна не стала повышать голос. Она спокойно закрыла папку, убрала обратно в ящик, задвинула до щелчка.
— Только, Рит, — добавила она, — прежде чем юриста нанимать, узнай, сколько у нас в городе стоит оспорить нотариальное завещание. Прикинь на бумаге. Мне вот вчера на Налоговой.нет попалась статья: в нашем районе в прошлом году пять таких дел было. Пять раз суд — и все пять раз истцу отказали. Потому что завещание железное.
— Подделала! — Рита уже не говорила — хрипела. — Пока он болел, ты его обхаживала! Переписать на себя!
— Подписи-то его, — Галина Петровна пожала плечами. — Экспертизу заказывай, если есть лишние тридцать тысяч.
Рита открыла рот и закрыла. Про экспертизу она, видимо, не подумала.
С улицы донеслось, как соседский пёс зашёлся лаем — почтальон, наверное, обратно пошёл. Галина Петровна перевела дух.
— Ладно, — отчеканила она. — Вот что. Ключ.
— Какой ключ?
— От калитки. Костя тебе давал запасной, чтобы ты цветы поливала, когда мы на море ездили. Двенадцать лет назад. Ты с тех пор тут и не появлялась, но ключ, я знаю, у тебя остался.
— Не дождёшься!
— Если не отдашь — я завтра же сменю замок. И на калитке, и на доме. Выпишу новый ключ, у соседей оставлю. А твой — пусть хоть весь дом откроет, щеколда с той стороны упадёт.
Рита смотрела на неё с такой ненавистью, что казалось, ещё секунда — и кинется.
Но не кинулась.
Она резко открыла сумку, вытряхнула что-то на пол. Связка ключей звякнула о плитку.
— Жаба! — бросила она. — Саша без квартиры останется из-за тебя!
— Из-за себя, — ответила Галина Петровна. — Выход за тобой.
Рита развернулась, схватила босоножки, не обуваясь, выскочила в прихожую. Хлопнула дверью так, что загудела стеклянная вставка в серванте.
Потом калитка.
Потом — тихо.
Галина Петровна подняла ключи с пола, прикинула на ладони — три штуки на кольце, один явно старее остальных, потемневший от времени. Положила связку в карман фартука. Замок теперь можно было не трогать: чужих ключей от дома у Риты больше не осталось.
Вышла на крыльцо. Во дворе пахло дождём, который так и не пошёл, и пионами. Куст у калитки разросся так, что лепестки падали прямо на дорожку — розовые, тяжёлые. Костя сажал их ещё в нулевых, когда дом только строили. Первые два года она требовала их убрать — не до цветов было, стояли в цементе и пыли. А он смеялся: «Не трогай. Цветы — это на удачу».
Спустя три дня Галина Петровна всё-таки поехала в банк на Дерибасовскую. Не потому что боялась Риты — та больше не появлялась и не звонила. Просто решила на всякий случай перевыпустить карту.
Она подошла к окошку, попросила выписку по счёту. Проверила. Потом вынула из конверта карту, с которой ей перечисляли пенсию, и спросила у девушки в зелёном шейном платке:
— Можно заблокировать и выпустить новую?
— Можно, — отозвалась та. — Номер счёта поменяется, но начисление не пострадает. Дубликат будет готов за десять дней.
— Давайте.
Пока девушка стучала по клавишам, Галина Петровна достала из сумки ту самую синюю папку. Из-под кольца выпал тетрадный лист в клетку — тот, с расчётами. Рита, уходя, забыла его забрать.
Она смяла лист в ладони, подошла к урне у входа и бросила его туда — рядом с использованными талонами очереди и чьим-то стаканчиком из-под кофе.
На улице пахло морем и разогретым асфальтом. Проехал трамвай, звякнул на повороте. Домой она возвращалась на маршрутке, держа на коленях пакет с абрикосами, купленными на базаре за сто восемьдесят гривен.
Вечером она набрала номер сына. Долго не отвечали, потом трубку взяла невестка.
— Оль, это я. Как там мой карапуз, в садик привыкает?
— Привыкает потихоньку, Галина Петровна. Утром поплакал, а после обеда уже с ребятами в машинки играл.
— Ну и хорошо. Скажи ему, бабушка абрикосов набрала, в выходные привезу.
Положив трубку, она вышла во двор с леечкой. Куст у калитки после жаркого дня совсем поник — лепестки лежали на земле розовым ковром. Галина Петровна полила у корней, потом придержала ладонью один особенно тяжёлый бутон, чтобы не сломался под собственным весом, и оставила его так — прислонённым к колышку, вбитому ещё Костей пятнадцать лет назад.
