Кассирша Ліда, два платежа зятя и его версия развода
Меня зовут Тарас Волошин, мне сорок девять, и я до сих пор захожу в тот «Сільпо» на Дарницком бульваре в Киеве, где Ліда стоит на кассе номер три. Захожу не только за хлебом. Она — единственный человек, кроме Марти, кому я в те тяжёлые месяцы рассказывал всё как есть, пока она пробивала мне пачку пельменей и банку растворимого кофе.
Расскажу, как это выглядело с моей стороны — потому что со стороны тестя, Богдана Іллєвича, всё выглядело совсем иначе, а он рассказывал эту историю каждому, кто соглашался слушать.
Двадцать три года назад я женился на его дочери, Оксані. Тесть тогда держал небольшой цех по производству керамической плитки в Броварах — три печи, восемь рабочих, склад с протекающей крышей. Я пришёл к нему зятем без опыта, но с дипломом технолога, и он сразу сказал: «Тарасе, будешь у меня замом. По-родственному, без бумаг — зачем нам эта бюрократия, мы же семья». Я согласился. Мне было двадцать шесть, я только женился, и слово «семья» тогда значило для меня что-то настоящее.
Пятнадцать лет я тянул этот цех фактически один. Богдан Іллєвич занимался, как он выражался, «стратегией» — то есть встречался с поставщиками глины в Артёмовске, ездил на выставки, пил коньяк с чиновниками из районной администрации. А я разбирался с рабочими, которые не выходили после получки, с печами, которые ломались посреди смены, с налоговой, которая раз в квартал находила новую причину прийти с проверкой. Зарплату я получал в конверте — наличными, без ведомости, без трудовой книжки. Когда я один раз спросил про оформление, тесть посмотрел на меня как на человека, который предлагает продать фамильную икону. «Тарасе, ти що. Це ж наше, сімейне. Навіщо тобі папірці?»
Три года назад цех расширили — взяли кредит в банке «Приватбанк», два миллиона двести тысяч гривен, под расширение линии обжига. Кредит оформили на Богдана Іллєвича и на меня — созаёмщиками, потому что банк требовал второго поручителя с постоянным доходом. Мой доход на бумаге, впрочем, не существовал вообще: я нигде официально не числился.
А потом Оксана подала на развод.
Не буду делать вид, что это случилось на пустом месте. У меня действительно появилась другая женщина — Марта, инженер-технолог, с которой мы познакомились на той самой выставке керамики в Броварах, куда меня наконец стали отпускать вместо тестя. Ей тридцать четыре, мне было сорок шесть. Я не оправдываюсь. Я просто хочу сказать, что это не было предательством из-за денег или расчёта — я влюбился, глупо и поздно, и понял, что двадцать три года я жил рядом с человеком, которого давно перестал видеть как жену, а видел как совладелицу общего быта.
Оксана тогда молчала три дня. А на четвёртый мне позвонил тесть.
«Ти залишаєш мою доньку — залишаєш і цех», — сказал он голосом человека, который годами репетировал эту фразу на случай, если она когда-нибудь понадобится. Я думал, это метафора. Оказалось — буквально. Цех был оформлен на Богдана Іллєвича с самого начала, ещё до моего прихода. У меня не было ни одной акции, ни одной доли, ни одной строчки в уставе. Пятнадцать лет работы — и я оставался просто зятем без документов.
Кредит же остался на мне. Мою фамилию из договора убрать было нельзя — банк на это не пойдёт без замены поручителя, а тесть, разумеется, замену искать не спешил. Так что я вышел из семейного дела с одним активом: ежемесячным платежом в двадцать восемь тысяч гривен на четыре года вперёд. Это и был первый платёж — тот, что я делал вместо него, за цех, которым больше не владел ни на копейку.
Первые полгода я, честно говоря, тонул. Снимал комнату на Троещине у бывшего сослуживца, ел варёные пельмени три раза в неделю, потому что после платежа по кредиту и алиментов на младшего сына Максима — ему тогда было пятнадцать — оставалось немного. В тот же «Сільпо» я заходил вечерами, брал самое дешёвое, и Ліда, пробивая чек, однажды спросила напрямую: «Тарасе, у вас всё в порядке? Третий месяц одни пельмени и хлеб». Я тогда впервые за полгода рассказал кому-то постороннему всю историю целиком — прямо у неё на кассе, пока за мной не выстроилась очередь. Она слушала, не отрываясь от сканера, и в конце сказала только одно: «А диплом технолога у вас же есть. Так получите бумажку под свои знания — и пусть он потом локти кусает».
Марта нашла мне подработку — консультировала знакомых на строительном рынке по керамике, а я помогал ей с расчётами составов глазури. Платили копейки. Но именно тогда, за чашкой растворимого кофе на её кухне в Позняках, где по телевизору вечно бубнил канал «1+1» с очередным ток-шоу на фоне, она сказала мне почти теми же словами, что и Ліда: «Тарасе, ты двадцать три года руководил производством. У тебя есть все знания, кроме бумажки. Иди получи бумажку».
Я записался на курсы технолога керамического производства при Киевском политехническом — платно, вечерами, после смены на новой работе мастером на чужом заводе в Вышгороде. Полгода я приходил домой к одиннадцати вечера и садился за учебники, которые пахли типографской краской настолько сильно, что у Марты потом болела голова, если я читал их на кухне.
Диплом я получил год назад. А потом обратился в тот же «Приватбанк», где всё ещё висел мой долг, с просьбой о кредите на открытие собственного производства — небольшая линия по обжигу декоративной плитки под заказ, без амбиций конкурировать с крупными игроками, просто своё. Мне отказали дважды. На третий раз, когда я принёс диплом, полтора года стажа официального мастера и бизнес-план, составленный вместе с Мартой, — одобрили. Немного, но хватило на аренду цеха в промзоне на Осокорках, две печи б/у и первый заказ.
Заказ пришёл от строительной компании, которая раньше работала с тестем. Он узнал об этом раньше, чем я успел выставить счёт, и приехал сам — прямо к моему новому цеху, без звонка.
Он стоял у ворот в том же сером пальто, в котором ходил на выставки пятнадцать лет назад, только пальто теперь висело на нём мешком. «Тарасе, ти переманюєш моїх клієнтів», — сказал он, не здороваясь. Я вытер руки тряпкой, которая лежала у входа для рабочих, и ответил, что клиенты сами звонят и сами выбирают, а я лишь называю цену. «Це нечесно», — повторил он, и голос у него дрогнул — не от злости, как я ожидал, а от чего-то похожего на растерянность. Он вдруг достал из внутреннего кармана конверт — точно такой же, в каком пятнадцать лет выдавал мне зарплату, — и протянул его мне. «Тут двадцять тисяч. За… за той останній місяць, я тоді не доплатив». Это был второй платёж — не по кредиту, а тот, что он задолжал мне ещё как зятю без документов, и который вдруг решил отдать, стоя у ворот цеха, которого сам не строил.
Я не взял конверт. «Богдане Іллєвичу, пятнадцать лет я работал без бумажки, потому что вы называли это семьёй. Теперь у меня есть бумажка, и семьи больше нет. Оставьте эти деньги себе — на валерьянку хватит».
Он постоял ещё немного, убрал конверт обратно в карман и уехал. Через несколько дней Ліда со своей кассы рассказала мне, что видела его в очереди у себя: он покупал ту самую валерьянку и набор одноразовых стаканчиков — видимо, для очередной встречи с поставщиками, которых у него, по слухам, становится всё меньше. Я не злорадствую. Правда. Просто когда проезжаю мимо его цеха в Броварах по дороге на новый заказ, я больше не сворачиваю туда по привычке — привычки у меня теперь свои.
Три недели назад я подписал в нотариальной конторе на бульваре Дружбы Народов договор об официальном партнёрстве с Мартой — пятьдесят на пятьдесят, всё как положено, с печатью и регистрацией в реестре. Она держала папку с документами обеими руками, пока нотариус проверял подписи, и я вспомнил, как пятнадцать лет назад тесть протянул мне руку вместо контракта и сказал: «Навіщо папірці, ми ж свої».
Кредит по старому займу я всё ещё выплачиваю — осталось четырнадцать месяцев и триста двенадцать тысяч гривен, плачу вовремя, без просрочек. А на входе в свой новый цех я повесил табличку — не заказывал дизайнера, просто отпечатал в мастерской на Позняках: белый фон, синие буквы, «Керамічна майстерня Т. Волошина». Максим, сын, приезжал в прошлые выходные и приклеил её сам, немного криво, и я решил не переклеивать.
