Когда Виктория Андреевна получила приглашение от Инги Борисовны — матери моего жениха — на «скромный семейный ужин в приличном месте», она три дня не находила себе места. Перебрала весь свой гардероб, дважды съездила в парикмахерскую, купила новые туфли в кредит, хотя я говорил ей: мам, ну хватит, ты не на приём к английской королеве собираешься.
Я тогда валялся с температурой сорок — грипп подкосил конкретно. Ехать с ней никак не мог, лишь выдал из-под одеяла: «Держись, звони, если что».
Инга Борисовна выбрала ресторан «Северное сияние» на крыше бизнес-центра — место не то чтобы ресторан, а целый ритуал с хрусталём и официантами в белых перчатках. И явилась она туда не одна, а с двумя своими сёстрами — Аллой и Маргаритой. Три дамы в мехах, с холёными лицами и одинаковым выражением лёгкого презрения ко всему живому.
Виктория Андреевна, скромный бухгалтер из спального района, в своём лучшем платье, просто остолбенела, когда эта троица принялась заказывать.
— Значит так, — Инга Борисовна даже не открыла меню, — нам, пожалуй, по лобстеру на каждую. И стейки рибай, прожарка medium rare. Да, и бутылку «Вдовы Клико». Нет, пожалуй, две.
Сёстры закивали, как дрессированные болонки. Мама тихо попросила салат с рукколой и стакан воды.
Два часа она просидела, глядя в тарелку с жухлой зеленью, пока женсовет обсуждал её квартиру («слишком далеко от центра, но для прислуги сойдёт»), её работу («бухгалтер — это же так скучно, Вика, вам не кажется?») и её сына («нашему Вадику, конечно, повезло, но родословная — это важно»).
Мама почти не произнесла ни слова. Только комкала под столом салфетку.
Когда официант принёс счёт — узкий кожаный планшет с золотым тиснением — Инга Борисовна ловким движением переложила его через стол прямо маме под локоть.
— Ну что вы, Виктория Андреевна, — пропела она сладко. — Это же традиция: мать невесты оплачивает знакомство с новой роднёй. Мы не можем её нарушить.
Мама открыла планшет. Сто семьдесят три тысячи рублей.
Рука у неё дрогнула.
— Инга Борисовна… — начала она тихо. — Я не смогу оплатить такую сумму. У меня просто нет таких денег.
Три женщины переглянулись и рассмеялись — негромко, почти прилично, но так, что мурашки по коже.
— Ах, эти мещанские замашки, — вздохнула Маргарита.
— Надо было думать, когда сына за нашего Вадика прочили, — добавила Алла.
Они поднялись одновременно, как по команде. Накинули свои шубы. Инга Борисовна поправила причёску перед зеркалом и бросила через плечо:
— Не задерживайте официанта, Вика. Он и так устал ждать.
И вышли.
Мама позвонила мне через полчаса. Голос глухой, неестественно спокойный: «Сынок, ты только не волнуйся, у тебя температура». Я выслушал, сбросил вызов, скатился с кровати, натянул куртку прямо на пижаму и поехал через весь город.
В ресторане она сидела в пустом зале. Официант — совсем молодой парень, Антон — стоял рядом с кувшином воды и беспомощно мял край скатерти. Когда я расплатился, он тихо сказал: «Извините, ради бога. Я бы никогда… Они просто…»
Я кивнул. Мы ушли.
Всю дорогу домой в машине я молчал и считал.
Три года. Три года эти три гарпии являлись к нам на все праздники. День рождения матери — они тут, Новый год — первые в дверях, майские шашлыки — без них мангал не разжигали. Каждый раз они съедали всё, что готовилось на два дня вперёд, потом Алла неизменно просила «с собой в пакетик» оставшийся шашлык и три куска торта, а Маргарита упаковывала домашние соленья в контейнеры, которые специально привозила с собой.
И ни разу, ни единого раза, никто из них не принёс даже бутылки минералки.
Этой ночью я не спал. Температура спала, зато поднялось другое — холодное, спокойное бешенство. Я сел за стол, включил ноутбук и начал работать.
У меня была толстая папка с семейными фотографиями — я любил снимать, и за три года накопилось много. Я отобрал полсотни лучших кадров. Вот Инга Борисовна наваливает себе полную тарелку плова. Вот Маргарита слизывает с пальцев глазурь с кулича. Вот Алла выносит через плечо связку копчёных крыльев, завёрнутых в фольгу. Качество отличное, лица видны прекрасно.
К снимкам я приложил счёт.
Не простой, а эксель-таблицу на трёх листах. В ней было расписано всё: новогодний стол — сёмга слабосолёная, буженина, холодец, три вида салатов, гусь с яблоками — 48 тысяч рублей. Пасхальный обед — окорок запечённый, куличи домашние (мама на них угрохала два дня), крашеные яйца, творожная пасха — 32 тысячи. Майские шашлыки — свиная шея, люля-кебаб, овощи гриль, домашние соусы (включая фирменный ткемалевый, который мама варила из слив с нашей дачи), напитки — 37 тысяч. И так далее. Три года. Двадцать три застолья.
Итоговая сумма — 248 тысяч рублей.
Снизу я приписал: «Счёт за услуги персонального кейтеринга с выездом на дом. Оплате не подлежит — является иллюстрацией к основному требованию. Стоимость ужина в ресторане „Северное сияние“ (основное требование) — 173 000 рублей. Срок возврата — три дня с момента получения».
Всё это я упаковал в роскошную картонную коробку с золотым тиснением, перевязал алой атласной лентой и отправил курьером. Адрес доставки знал точно: Инга Борисовна каждый четверг собирала у себя дома заседание садового клуба «Белая роза» — дамы обсуждали пионы и георгины, а заодно перемывали кости всем отсутствующим. На этот четверг у неё как раз был намечен приём для пятнадцати «избранных».
Курьер позвонил ровно в полдень, когда дамы допивали второй чай.
Я узнал подробности потом, от Анжелики — соседки Инги Борисовны, у которой сын учится со мной в одном спортзале. Анжелика не состояла в клубе, но обожала подглядывать в глазок.
Инга Борисовна внесла коробку сама — сияла как начищенный самовар, думала, прислали дегустационный сет из новой кондитерской. Вскрыла при всех. Откинула крышку.
Сверху лежала папка. Дальше — прозрачные контейнеры с остатками вчерашнего ужина: заветренный салат, ломтик пиццы, остывшая котлета. А под папкой, для пущей наглядности, — распечатанная фотография, где Инга Борисовна ест наш торт прямо руками.
Тишина в гостиной стояла, по словам Анжелики, «как в склепе перед воскрешением». Дамы передавали фотографии по кругу. Кто-то ахал, кто-то сдавленно хихикал. Председательница клуба, семидесятилетняя Регина Львовна, надев очки, громко зачитала финальный абзац:
— Итого, дорогая будущая родственница, мы с мамой ждём возврата ста семидесяти трёх тысяч. Реквизиты прилагаются. С глубоким уважением, Станислав.
Инга Борисовна вырвала у неё бумагу, но было поздно.
Через сорок минут у меня зазвонил телефон.
— Ты! — Её голос сорвался в ультразвук. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! При всём клубе! Ты выставил меня воровкой и нищебродкой! Меня, Ингу Борисовну Громову! Да моя репутация…
— Инга Борисовна, — перебил я, — репутация — это когда ты не выходишь из ресторана, бросив чужую мать плакать над счётом. А то, что было у вас, называется реноме. И оно, простите, закончилось.
Она шипела в трубку что-то про суд и клевету, но я положил трубку и включил чайник.
На следующее утро на мамин счёт пришла сумма. Сто семьдесят три тысячи, копейка в копейку. А к обеду Инга Борисовна позвонила сама — без сестёр, одна. Голос уставший, чужой:
— Я перевела деньги. Надеюсь, инцидент исчерпан.
— Почти, — сказал я. — Мама вас простила, но приглашений в наш дом больше не будет. Ни на Новый год, ни на Пасху, ни на шашлыки. Никогда.
В трубке помолчали.
— А Вадик? — спросила она глухо. — Ты же моего сына тоже вычеркнешь?
— Вадик вчера приехал. Привёз маме букет и извинялся три часа. Мы с ним поговорили.
Я не стал уточнять, что Вадик, прочитав счёт, побледнел и сказал: «Стас, я не знал. Я думал, они просто… сложные. А тут такое…» И что мы сидели вдвоём до утра и решали, как жить дальше. Но это уже совсем другая история.
А мама на следующий день купила себе новое платье — без кредита и без страха, и мы пошли с ней в обычную пиццерию, где она смеялась и ела сразу два куска с грибами, и никто не просил её оплатить чужого лобстера.
