Запах уксуса перебил даже аромат запечённой щуки. Пані Ярослава с грохотом отодвинула стул и, не сводя глаз с тарелки зятя, выкрикнула через весь банкетный зал ресторана «Клепсидра» во Львове:
— Орест, выплюнь! Тебя же травят!
Я в этот момент как раз наливал себе морс. Рука дрогнула, тёмно-красное пятно расползлось по белой скатерти возле прибора пана Богдана. Тот поморщился — Львовский бизнесмен старой закалки, он терпеть не мог, когда за столом начинался театр.
А театр только начинался. Маричка, моя жена, стояла с блюдом в руках. Она три часа провела на кухне ресторана — договаривалась с шефом, сама перебирала белые грибы для соуса, лично снимала пену с бульона. Теперь это блюдо летело в мусорное ведро.
— Мама, что вы делаете? — Маричка ещё пыталась говорить ровно, но я видел, как побелели костяшки её пальцев на ручке блюда.
— Спасаю семью от отравления! — пані Ярослава прижала ладонь к груди и обвела гостей скорбным взглядом. — Кислятина несусветная! Уксусом несёт за метр! Бедный пан Богдан, у него же язва, ему это нельзя!
Пан Богдан отодвинул тарелку. Он приехал из Ивано-Франковска не на семейный ужин. Вопрос стоял о контракте на восемьсот тысяч гривен для моей транспортной фирмы — мы должны были возить оборудование для его новой пекарни. Маричка организовала этот ужин, чтобы показать: у нас надёжный тыл, крепкая семья, всё по-людски.
А теперь её мать на глазах у потенциального партнёра выбрасывала еду в ведро и рассказывала, какая из её дочери хозяйка.
Я смотрел на жену. Маричка не плакала. Она поставила пустое блюдо на край стола и спокойно, как будто речь шла о прогнозе погоды, спросила:
— Мама, какой именно уксус вы добавляли в соус?
Пані Ярослава на секунду сбилась. Потом гордо вскинула подбородок:
— Я не добавляла! Я попробовала и поняла, что всё пропало. Уксус там уже был!
— В соусе из белых грибов, сливок и тимьяна? — Маричка взяла со стола маленькую ложку. — Попробуйте его.
— Что?
— Возьмите ложку и попробуйте соус из соусника. Он стоит на столе. Вы же только что разбрасывались заявлениями о кислятине. Не хотите проверить?
Пані Ярослава отступила на полшага. Я видел, как она судорожно перебирает в голове варианты: то ли скандал, то ли демонстративный выход, то ли притворный обморок.
— Она ещё и издевается! — выкрикнула тёща, но уже без прежнего напора. — Пан Богдан, вы же видите, как со мной обращаются! Я всю жизнь на них положила, а они…
— Ярослава, — оборвал её пан Богдан. — Возьми ложку.
Это был первый раз, когда я услышал, чтобы дядя жены повысил голос. У него не язва, а хронический гастрит, и он действительно не ест кислого. Но ложку он ей подавал с такой интонацией, что отказать было невозможно.
Пані Ярослава взяла ложку. Рука у неё ходила ходуном. Она зачерпнула соус, попробовала, сморщилась и выплюнула в салфетку.
— Вот! Вот! Кислятина!
Маричка спокойно взяла у неё ложку, вытерла её и опустила в тот же соусник.
— А теперь попробую я.
Она попробовала. Потом попросила попробовать меня. Потом пододвинула соусник пану Богдану.
— Нежный сливочный вкус, — медленно произнёс пан Богдан, облизав ложку. — Грибы, тимьян. Соль в меру. Никакого уксуса.
— Неправда! — закричала пані Ярослава. — Вы все сговорились против меня!
— Мама, — голос Марички стал выше. — Вам налили соус из соусника. Из закрытого соусника, который стоит на столе. А теперь скажите, как вы умудрились попробовать то, что лежит в сотейнике на кухне, если я вас туда не пускала?
Я вспомнил тот момент. Маричка действительно заперла дверь на кухню изнутри, когда готовила. Но потом вышла — встречать пана Богдана. И в этой паузе её мать, видимо, успела пробраться на кухню. Охранник ресторана её знал, он и впустил.
— Я… я заглянула проверить, — голос пані Ярославы стал сбивчивым. — Материнское сердце не обманешь! Я хотела помочь!
— Что вы добавили в сотейник? — спросил я.
— Ничего!
— Сейчас проверим.
Я встал из-за стола и пошёл на кухню. Маричка догнала меня уже у двери. Она не говорила ни слова. Мы вернулись через три минуты. Я нёс сотейник с соусом, который стоял на плите. Маричка держала пустую бутылочку из-под белого винного уксуса, которую нашла в мусорном ведре под раковиной.
— Это не моё, — быстро сказала пані Ярослава.
— На бутылке отпечатки, — сказала Маричка. — Ресторан сдаёт эту кухню под мероприятия с камерами. Вот.
Она достала телефон и показала экран пану Богдану. Я тоже подошёл и увидел: маленькая камера над плитой снимала, как пані Ярослава воровато оглядывается, вынимает из сумочки бутылку и выливает содержимое в сотейник. Потом она быстро размешивает соус, облизывает ложку, морщится и прячет бутылку в мусорное ведро.
— Это подделка! — закричала тёща, но уже понимала, что никто ей не верит.
Пан Богдан отложил ложку. Вытер рот салфеткой. Сложил её пополам. Потом ещё раз пополам.
— Маричка, — сказал он, глядя на мою жену. — Вы не хотите завтра приехать в мой офис на улице Грушевского? Я бы хотел, чтобы именно вы вели наш контракт. У вас прекрасное чувство деталей.
— Я занимаюсь логистикой, — ответила Маричка.
— Вот и отлично. — Пан Богдан поднялся. — Орест, ты подтверждаешь?
Я видел, как у пані Ярославы опустились плечи. Контракт, который она так мечтала вставить в упрёк дочери — мол, только моя протекция помогает вашему семейному бизнесу, — уходил из её рук.
— А что же вы, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, — без меня? Я же помогала вам, пан Богдан, с документами…
— С документами вы не помогали, — отрезал пан Богдан. — Вы приносили их с ошибками и требовали благодарности. Не смею вас задерживать.
Пані Ярослава выбежала из зала, не сказав больше ни слова. Только в дверях обернулась и бросила на Маричку такой взгляд, что я понял: это ещё не конец.
И я оказался прав.
Через два дня Маричка сидела в офисе у пана Богдана, когда ей позвонила мать. Жена сбросила. Потом ещё раз. Потом со стационарного номера.
— Мама, я на встрече.
— Знаю я твои встречи! — прошипела пані Ярослава. — Ты против матери пошла! Ради мужика! А я тебе всю жизнь отдала, я тебя в музыкальную школу водила, я на трёх работах пахала, чтобы у тебя были деньги на репетиторов, я…
— Мама, я вам перезвоню через час.
— Не перезвонишь! — закричала та. — Я сейчас в банке! Снимаю все деньги с общего счёта! Думала, дочка поможет матери на старости, а ты…
— Стоп, — сказала Маричка. — Какой общий счёт?
На том конце повисла тишина. Потом — короткий смешок.
— Ты что, не помнишь? Мы же открывали его вместе, когда покупали дачу в Брюховичах. Ты вносила деньги, я вносила. Счёт до сих пор общий.
Маричка помнила. Тот счёт она пополняла с пенсии отца, которую мать получала как вдова. Девять лет. Она пополняла его каждый месяц, пока мать не перестала просить. На нём сейчас четыреста тридцать тысяч гривен.
— Я снимаю, — сказала пані Ярослава. — И не смей мне мешать.
Маричка положила трубку. Пан Богдан внимательно смотрел на неё.
— Проблемы?
— Мамины, — ответила Маричка. — Не хочу вас отвлекать. Подпишем?
Она подписала контракт. А потом поехала в банк.
В банке на проспекте Свободы её уже ждали. Пані Ярослава размахивала паспортом и папкой с документами, требовала снять всю сумму. Кассирша, молодая девушка в зелёной форме, нервно поглядывала на неё.
— Пані, вы можете снять деньги, — говорила она. — Но на счёте два владельца, нужна подпись второго.
— Где это видано! — кричала пані Ярослава. — Это мои деньги! Моя дочь их сюда клала, чтобы мать не бедствовала! Это подарок! Подарки обратно не забирают!
Маричка подошла к стойке. Положила паспорт рядом с паспортом матери.
— Добрый день. Я второй владелец счёта. Хочу перевести всю сумму на другой счёт.
— Куда? — растерялась кассирша.
— На счёт, который я укажу в заявлении. Это мой личный счёт в другом банке. Без третьих лиц.
Пані Ярослава схватила её за рукав.
— Ты не посмеешь! Это мои деньги! Я мать! Я…
— Мама, — Маричка высвободила руку. — Вы хотели меня отравить в глазах пана Богдана? Нет, вы хотели выставить меня хозяйкой, которая чуть не убила гостя. Вы хотели, чтобы контракт сорвался? Нет, вы хотели, чтобы Орест остался без работы, а я приползла к вам за помощью. Так вот, не приползу.
— Я тебя прокляну!
— Проклинайте. Деньги — мои. Это я их вносила. У меня есть все квитанции за девять лет. Если хотите, пойдём в суд.
Пані Ярослава побледнела. Она знала, что квитанции у дочери есть. Маричка всегда хранила чеки. Она вообще ничего не выбрасывала — это семейная черта, которую мать в ней ненавидела, потому что сама была обратной: сначала делает, потом думает.
— Четыреста тридцать тысяч, — прошептала пані Ярослава. — Это все мои сбережения…
— Это ваши сбережения, если бы вы их вносили. Но вы не вносили ни копейки. Я проверяла выписку. Последний платёж от вас был в две тысячи девятнадцатом. Потом — только я.
Пані Ярослава села на стул в углу операционного зала. Папка с документами выпала из её рук, листы рассыпались по полу. Какая-то женщина с ребёнком наклонилась, помогла собрать. Пані Ярослава даже не посмотрела на неё.
Маричка заполнила заявление. Перевела все деньги. Получила чек. Повернулась к матери.
— Вам нужна помощь, мама. Но не финансовая. Я оплатила вам консультацию у психотерапевта. На завтра. Если не пойдёте — деньги пропадут. Адрес я вам скинула смс.
Пані Ярослава подняла голову.
— Ты меня лечишь? — спросила она, и я впервые услышал в её голосе не злость, а какую-то пустоту. Я не был в банке, Маричка рассказала мне об этом вечером. Но я представил себе эту сцену так живо, как будто стоял у входа и смотрел.
— Нет, — ответила Маричка. — Вы будете лечиться сами. А я пока перестану платить за ваши истерики.
Она вышла из банка. Я ждал её в машине на парковке у площади Мицкевича. Маричка села на пассажирское сиденье, пристегнулась и сунула мне в руку чек.
— Всё, — сказала она. — У нас больше нет общего счёта.
Я посмотрел на цифры. Четыреста тридцать тысяч гривен. Девять лет жизни. Переведены за четыре минуты.
— Нормально? — спросил я.
— Нет, — честно ответила она. — Но я не могла оставить ей доступ. Она бы перевела их наличными и спустила за месяц. А потом вернулась бы ко мне с войной. Лучше так.
Я завёл двигатель. В зеркало заднего вида увидел, как из банка выходит пані Ярослава. Она остановилась на ступеньках, сжимая в руке паспорт. Смотрела на нашу машину, но не подходила. Просто стояла — маленькая женщина в бежевом плаще, с растрёпанной причёской и злым лицом, которое вдруг стало старым.
Тогда я не знал, что через месяц она всё-таки пойдёт к тому психотерапевту. Потому что на следующий день после банка она обнаружила, что консьерж в её подъезде больше не берёт у неё посылки со скандалами, а соседка по лестничной площадке, та самая, что собирала с пола её бумаги в банке, перестала здороваться. Мир пані Ярославы сжимался до размеров квартиры на улице Княгини Ольги, и ей стало не с кем воевать, кроме самой себя.
Но это случилось позже. А в тот вечер Маричка попросила остановиться у «Рибного базару» на Галицкой, купила свежего судака и зажарила его дома с картошкой и луком. Не на праздник. Просто ужин на двоих. И я впервые за долгое время видел, как она ест спокойно, не поглядывая на телефон и не вздрагивая от каждого звонка.
