Оксана стояла в зале заседаний на четырнадцатом этаже бизнес-центра «Горизонт» в Черновцах. За окном моросил промозглый ноябрьский дождь, стекая грязными ручейками по стеклу. На столе перед ней лежала тонкая папка с выписками, и её собственное имя в документе выглядело чужым.
— Ну и что ты тут забыла? — Раиса Львовна брезгливо пододвинула к себе стопку бумаг. — Мы вроде всё подписали ещё полгода назад. Без претензий.
Оксана перевела взгляд на Степана Онуфриевича. Тот восседал во главе длинного стола, поправляя запонку с гравировкой. Рядом ёрзал Богдан — её бывший муж. Тот самый, который три месяца назад говорил, что ей не место в его кругу.
— Я не претензию принесла, — голос у Оксаны был спокоен, будто речь шла о погоде. — Я принесла решение.
Богдан хмыкнул.
— Оксан, ну хватит. Охрану позвать?
Раиса Львовна тонко улыбнулась.
— Девочка моя, не позорься. Мы дали тебе больше, чем ты заслуживала. Свободу дали.
Оксана открыла папку и выложила перед ними три документа. Сверху — нотариально заверенная копия договора купли-продажи доли. Под ней — постановление о государственной регистрации права собственности. Последним легло решение общего собрания участников.
— Час назад я стала владелицей тридцати четырёх процентов, которые раньше принадлежали пану Григорию, — сказала она. — У моего отца было семнадцать, и теперь они мои. Итого — пятьдесят один. А это, — она подвинула к ним третий лист, — протокол собрания, на котором я назначена директором «ТеплоПрома». С сегодняшнего дня все распоряжения подписываю я.
Степан Онуфриевич перестал улыбаться.
— С каких это пор у тебя отец появился? — спросил он, но голос уже сел.
— С рождения, — ответила Оксана. — Просто вы всегда знали его фамилию лучше меня.
Всё это случилось четыре месяца спустя после того дня, когда она в последний раз вышла из этого здания с пустыми руками. Тогда, в июле, Оксана сидела в маленькой съёмной квартире на окраине Черновцов, в районе Гравитон, и смотрела, как соседский пёс гоняет по двору обёртку от мороженого. Она ещё не знала, что у её отца было настоящее дело. Знала только одно: возвращаться в свои двадцать восемь к маме — это не поражение, а необходимость.
Тайна в коробке из-под конфет
Мама, пані Галина, жила в старом доме на улице Небесной Сотни. Подъезд пах сыростью и квашеной капустой. Лампочка на площадке мигала через раз — половина соседей жаловалась, половина привыкла. Когда Оксана переступила порог, мама ничего не спросила. Просто поставила на газовую плиту старый эмалированный чайник.
— Выгнали, — не спросила, а констатировала Галина.
— Можно я без деталей, мам.
— Можно без, — согласилась мать и вытащила из буфета жестяную коробку из-под печенья «Киевский торт».
Внутри лежали пожелтевшие бумаги, перевязанные бечёвкой.
— Твой отец не был простым наладчиком станков, Оксанка. Он был инженером-конструктором. Разрабатывал систему охлаждения для промышленных печей. Тогда, в девяностых, его… сожгли бы, если бы узнали, куда он вложился.
Оксана развязала бечёвку. Сверху — свидетельство о праве собственности на долю в уставном капитале. Компания называлась «ТеплоПром».
— Это же… — она не договорила.
— Компания твоего свёкра, — кивнула мать. — Он знал твоего отца. Они начинали вместе на одном заводе, вложились в одно дело поровну. Только отец твой умер рано, и Степан быстро переписал завод на себя одного. А долю отца тронуть не смог — там стояла его подпись как свидетеля, заверенная у нотариуса. Если бы полез в бумаги, всплыло бы, что часть денег на запуск была отцовская, левая, неучтённая. Степан боялся не тебя — он боялся налоговой проверки тех лет. Вот и ждал, пока всё быльём порастёт.
Под бумагами лежала сберкнижка, старая, с выцветшей обложкой.
— А это что? — Оксана взяла её в руки.
— Это уже моё, — сказала Галина. — Отец твой перед смертью застраховал жизнь на крупную сумму — мало ли, сердце шалило, он знал. Страховку выплатили мне, а не тебе — ты тогда была совсем маленькая, и деньги легли на депозит с условием: снять можно было только через пятнадцать лет, иначе банк забирал половину процентами. Я эти пятнадцать лет ждала и молчала. Боялась, что если проговорюсь раньше срока, ты решишь, что можно жить на подачку, а не своим умом. Потом депозит закрылся, деньги перевели на новый счёт — уже на твоё имя, я так распорядилась загодя. Только сказать не успела: ты как раз замуж выходила, у меня язык не поворачивался портить тебе праздник этой историей. А потом ты уже была замужем, гордая, и я решила — подожду ещё. Дождалась, пока стало совсем плохо.
Галина сняла чайник и налила дочери кипятка.
— Я молчала, потому что обещала твоему отцу не про деньги — про долю в компании. А про счёт молчала из трусости, признаю. Но теперь, Оксанка, хватит молчать. Потому что иначе они тебя сгноят.
Оксана сидела, обхватив тёплую кружку ладонями. За окном прошёл трамвай, звякнув на повороте. Она слышала, как где-то наверху соседи двигают мебель.
— Мам, а почему ты мне не сказала раньше? Я же на съёмной комнате штопаное бельё донашивала.
— Потому что боялась, — ответила мать. — Не за деньги боялась — за тебя. Знала бы ты, что есть на что жить, ушла бы от Богдана на третий год, а не на седьмой. А ушла бы раньше — не было бы у тебя того упрямства, которое сейчас нужно, чтобы всё это забрать обратно.
Разговор с адвокатом
На следующий день Оксана сидела в приёмной юридической конторы на улице Кобылянской. Адвокат пан Роман, седоватый мужчина с усталыми глазами, листал бумаги, время от времени снимая очки и протирая их платком.
— Значит, так, — сказал он наконец, сверяясь с выпиской из реестра. — Семнадцать процентов у вас, это подтверждено. У Степана Онуфриевича — сорок девять. У Григория Семёновича — тридцать четыре. Пока что вы ничего не решаете: для контроля нужен пятьдесят один.
— А если выкупить у Григория? — Оксана подалась вперёд.
— Тогда у вас будет пятьдесят один, а у Степана останется сорок девять — вы получите контрольный пакет и право на общем собрании назначить директора. Но одного протокола о покупке доли мало: нужно собирать участников, оформлять решение, регистрировать смену руководства в реестре. Без этого ваши приказы в компании юридической силы иметь не будут — так, слова.
— Сколько на это уйдёт?
— Если Степан не станет тянуть с созывом — неделя. Но он станет тянуть.
— Тогда назначим собрание сами, как только я стану владелицей пятидесяти одного. По уставу большинство голосов имеет право требовать созыва без согласия остальных, верно?
Пан Роман поднял на неё взгляд поверх очков.
— Верно. Вы читали устав.
— Я читала всё, что успела найти за эти четыре месяца.
— Деньги на выкуп у Григория нужны. Большие.
Оксана на секунду задумалась. Отец, как выяснилось, оставил не только долю. На счёте, о котором она узнала только вчера, лежала сумма, которой хватило бы на безбедную жизнь лет десять. Но она не знала, потянет ли это сделку.
— Есть. Сколько?
Адвокат назвал цифру. Оксана выдохнула — воздух вышел долгим, будто она задерживала его всё это время.
— Тогда поговорите с Григорием. Сегодня же. И подготовьте документы на созыв собрания — заранее, чтобы не терять дни, когда сделка закроется.
Пан Роман снова протёр очки.
— Григорий вам не друг. Он был против вашего брака, между прочим.
— Не важно. Скажите, что я покупаю.
Торг в кафе
Встретились в небольшом кафе «Пані Марія» на углу. Григорий Семёнович, пожилой, с одышкой, долго размешивал сахар в эспрессо, не поднимая глаз.
— Ты знаешь, что твой бывший свёкор выводит активы? — спросил он, не переходя на «вы».
— Догадываюсь.
— Пять лет он выжимал из меня дивиденды, а в прошлом году вообще перестал платить. Сказал, мол, кризис. А сам купил дочери квартиру в Киеве.
Григорий посмотрел на Оксану цепко, по-стариковски.
— Я продам тебе долю, но с премией. Двадцать процентов сверху. И ещё… когда соберёте своё собрание и проведёте себя в директора — а без этого твои проценты ничего не стоят, — ты снимешь моего племянника с должности. Он третий год механиком в гараже, а Богдан над ним измывается — заставляет ещё и машины по ночам гонять, будто он водитель на побегушках.
Оксана не сдержала улыбки.
— Как только собрание проведём и меня зарегистрируют директором — заберу вашего племянника на нормальное место. С окладом, соответствующим квалификации. Раньше не смогу — не по закону будет.
— Раз понимаешь, что не по закону, значит, не дура. Парень золотой. Ты уж разберись, когда время придёт.
— Разберусь, — пообещала Оксана.
Григорий отодвинул недопитую чашку.
— Тогда подписывай. Но знай: Степан тебе этого не простит.
— Пусть не прощает, — ответила Оксана и потянулась за ручкой.
Богдан в кадре
Бывший муж объявился на пороге её съёмной квартиры через три дня после подписания. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, в руках — букет гвоздик, завернутый в газету.
— Оксан, я понимаю, что наделал. Давай поговорим.
Оксана посмотрела на него и не почувствовала ничего.
— Богдан, ты зачем пришёл?
— Ну как… мы же семь лет вместе. Я же не чужой тебе. Может, начнём… с ужина?
Она захлопнула дверь перед его носом. Через минуту в дверь снова постучали.
— Оксана, открой! Я проиграл! Ну хочешь, я на колени встану?
Она приоткрыла дверь на цепочке.
— Встанешь. На складе. С понедельника после собрания. В восемь утра.
— Ты не можешь! Меня отец на работу устроил, я не под тобой хожу!
— Уже под собой не ходишь, Богдан. В штате «ТеплоПрома» ты числишься с позапрошлого года, зарплату тебе платит компания, а не Степан Онуфриевич из своего кармана. Как только протокол собрания зарегистрируют, кадровые приказы подписываю я. Всё легально, можешь у своего юриста уточнить.
Он замолчал, глядя на неё сквозь щель. Оксана видела, как дёрнулся кадык у него на шее.
— Оксана, я…
— Уходи. Завтра подпишешь приказ о переводе. Не явишься — будет запись в трудовой.
Она закрыла дверь и накинула щеколду.
Свой финал
В понедельник, за которым стояли три дня беготни по нотариусам и один созванный по всем правилам протокол общего собрания, Оксана пришла в офис «ТеплоПрома» уже не просто владелицей контрольного пакета, а зарегистрированным директором. Выписку из реестра она держала в сумке — на случай, если кто-то усомнится. В вестибюле вахтёр пан Мирон, который когда-то подсказывал ей, где дёшево купить канцтовары, ахал:
— Ой, а я вас сразу узнал! Вы ж та самая, что у нас в отделе кадров анкету заполняла!
— Та самая, — кивнула Оксана.
— А теперь, кажут, вы тут главная?
— Теперь я здесь директор, пан Мирон. Вот приказ, если пропуск потребует переоформить.
Она поднялась в кабинет, который раньше занимал Степан Онуфриевич. На столе всё ещё стояла его фотография с рыбалки. Оксана сняла её и положила в ящик.
Вызвала юриста.
— Приказы готовы согласно протоколу собрания?
— Всё зарегистрировано вчера вечером, — кивнул он. — Можете подписывать.
— Тогда так. Степан Онуфриевич — в номинальные советники, без права подписи, оклад двенадцать тысяч гривен. Богдана — в ночную смену на склад, приказ о переводе он подписал сам, я его только оформляю. Раисе Львовне — отпуск за свой счёт до особого распоряжения.
Юрист записывал, кивая.
— И вот ещё что. Откройте счёт на четыреста тысяч гривен. На ремонт общежития для работников в Гравитоне — там, где я снимала квартиру. Пусть сделают тёплый пол в душевых, крыша течёт третий год.
— Вы так сразу?
— У меня отец десять лет ждал, чтобы кто-то это сделал. Дольше ждать не буду.
Степан позвонил через два часа. Голос в трубке был сдавленным.
— Ты понимаешь, что рушишь то, что мы строили десятилетиями?
— Степан Онуфриевич, — ответила Оксана, глядя на панорамное окно, за которым снова моросил дождь, — вы строили это без моего отца в списке учредителей, хотя его деньги там с самого начала. Собрание провели по уставу, реестр всё подтвердил. Пора исправить остальное.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Достала из сумки старый эмалированный чайник — тот, что забрала с маминой кухни, — и поставила на плитку в углу кабинета. Пока вода закипала, она разложила на столе жёлтые, перевязанные бечёвкой бумаги отца и придавила их сверху бабушкиной чашкой, чтобы не разлетелись от сквозняка.
