Меня зовут Оксана Гнатюк, я оценщик в аукционном доме на Печерске, работаю там уже семнадцать лет. Через мои руки прошли сотни картин — от копий на рынке "Юность" до подлинников, за которые платили миллионы. Но эту историю я запомнила не из-за цены.
Позвонил мне тогда Тарас Величко, владелец сети автомоек и, как говорят, человек с деньгами, которых хватит на три жизни. У него была странная задумка: объявить конкурс среди украинских художников на тему "покой" и заплатить победителю два миллиона гривен. Меня попросили войти в жюри как эксперта — оценивать не эмоции, а технику, композицию, свет.
Работы свозили со всей страны почти два месяца. Приходили посылки из Львова, из Одессы, из какого-то села под Черниговом — картина ехала в грузовике, завёрнутая в старые одеяла, пахнущие соляркой. Я сидела в выставочном зале на Крещатике, где воняло свежей краской и мышами из подвала, где за стеной кто-то из монтажников материл лебёдку, которая не тянула раму, — и просматривала одну работу за другой: сосновые леса в тумане, закаты над Днепром, спящие дети в колыбелях, тихие карпатские долины. Всё было красиво. Ничего не цепляло.
К финалу осталось две работы, и они спорили друг с другом, как будто их специально поставили рядом для драки.
Первая — идиллия. Озеро где-то под Шацком, вода настолько ровная, что казалась стеклом. Ивы наклонились к берегу, их отражение дублировало каждую ветку. По воде плыли лебеди, вдалеке — крыши села, дым из труб. На лугу паслись кони, кто-то даже разглядел жеребёнка у самой рамы. Художница, молодая женщина откуда-то с Волыни, стояла в углу зала, теребила ремешок сумки и то и дело поправляла воротник — будто он ей мешал уже второй час. Все члены комиссии, кроме одного, склонялись к этой картине. Я слышала, как кто-то из журналистов уже проговаривал вслух заголовок про "гимн украинскому лету", записывая его в блокнот.
Вторая работа настораживала с первого взгляда. Серая скала над морем, шторм в разгаре: волны с белыми гребнями бьют в камень, тучи затянули небо целиком, а в одном углу — вспышка молнии, освещающая скрюченные сосны на краю обрыва. Никакого покоя. Один из членов жюри, пожилой мужчина в потёртом пиджаке с блестящими на локтях рукавами, сразу сказал, что это работа не по теме, что автор ошибся с заданием, и постучал пальцем по раме, будто хотел стряхнуть с неё эту ошибку.
Тарас Величко долго стоял перед этой картиной. Он не спешил, хотя за дверью его ждал водитель с работающим двигателем — я видела через окно, как машина стоит на холостых, а часы на стене зала показывали без десяти семь. Он подошёл вплотную, почти уткнулся носом в холст. И тогда я заметила то, что заметил и он: под навесом скалы, в узкой трещине, куда почти не попадал свет, рос маленький куст. А в его ветках — гнездо. И в гнезде, спрятавшись от ветра и брызг, сидела белая птица. Совсем неподвижная. Она закрывала собой яйца, и весь этот грохот волн, весь этот шторм существовал будто отдельно от неё, за невидимой чертой.
Величко отступил на шаг, потом ещё на шаг, будто хотел увидеть картину целиком с этой новой информацией.
— Эту, — сказал он и постучал костяшкой пальца по столу, где лежали протоколы.
Кто-то из зала попытался спорить — мол, тема же "покой", а тут буря, где логика.
— Читайте внимательнее, — ответил Величко, не оборачиваясь, и кивнул на угол холста с гнездом. — Вон он, покой. В трещине сидит.
Больше он ничего не объяснял. Пожилой в потёртом пиджаке хотел было ещё что-то сказать, но махнул рукой и стал собирать бумаги.
Автора второй картины вызвали на сцену — им оказался немолодой мужчина из-под Николаева, в рубашке, застёгнутой на все пуговицы, с обветренными руками, какие бывают у людей, много лет проработавших на палубе. Он получил свой чек, неловко подержал его двумя руками перед фотографом, будто не знал, куда девать, сфотографировался с Величко для газеты — и всё это заняло от силы пять минут. Кто-то из организаторов у меня за спиной вполголоса сказал коллеге, что этот вроде бы раньше в море ходил, чуть не утонул где-то в девяностых у Одессы, — я расслышала только обрывок, договорить не успели: мужчина уже уходил, так же тихо, как и стоял всё это время у стены зала.
Я осталась убирать каталоги и упаковывать непобедившие картины обратно в фургоны. Работа художницы из Шацка уезжала первой — за ней приехал её муж на стареньком "жигулёнке" с помятым крылом, и они молча грузили холст в багажник, обмотанный тем же одеялом, в котором картина приехала. Верёвку он затягивал слишком долго, будто тянул время. Она стояла рядом, скрестив руки, и один раз одёрнула угол одеяла, хотя он уже лежал ровно.
А та картина со скалой и гнездом до сих пор висит в приёмной у Величко — мне доводилось бывать там по делам аукциона. Секретарша разливает кофе, кто-то листает журналы на столике, телефоны звонят один за другим. А в углу холста, под каменным навесом, куда не долетают брызги, всё так же неподвижно сидит белая птица.
