В купе было всего два места — и оба верхние. Катя забралась на своё ещё в Киеве, когда за окном только-только начинало смеркаться, и сразу зашторила полку. Соседа она толком не рассмотрела — мелькнула пожилая женщина в тёмном платке, тяжело дышавшая после подъёма. Катя вежливо поздоровалась, та кивнула и затихла.
Поезд «Киев — Одесса» дёрнулся и поплыл. Под стук колёс Катя блаженно вытянула ноги — наконец-то.
Последние полгода она работала администратором в частной стоматологии на Подоле, и к началу июля от этого непрерывного дёрганья — запись, отмена, налоговая, разборки с пациентами, у которых сгорел гарантийный срок, — её уже тошнило от собственного телефона. Десять дней у моря казались не роскошью, а медицинским фактом.
Она закрыла глаза. Через полку она слышала, как соседка долго устраивается, шуршит пакетами, потом затихает.
И тут началось.
Сперва Катя даже не поняла, что это. Глубокий утробный звук, который нарастал волнами: вдох — тишина — и вдруг рокот, словно рядом завели трактор. За ним второй. Третий. Женщина снизу храпела с такой амплитудой, что у Кати задергалась занавеска. Звук был не просто громкий — он резонировал. Вибрировала перегородка, подрагивала сама полка.
Катя перевернулась на другой бок. Зажала ухо подушкой. Натянула капюшон толстовки. Достала наушники, включила шум дождя на полную громкость.
Храп пробивал всё. Дождь — пожалуйста. Шум океана — с перекрытием. Белый шум — звук трактора переходил в низкочастотный гул, от которого начинало зудеть где-то в челюсти.
В половине первого ночи Катя села на полке, ударившись макушкой о потолок. Часы показывали 00:32. Поезд стоял в Виннице, за окном разгружались пассажиры, а в купе всё гремело. Соседка спала непробудно, приоткрыв рот, и даже свет вокзальных прожекторов, бивший прямо в лицо, не мог её разбудить.
— Вы меня извините, — прошептала Катя в пустоту и спустилась вниз.
Осторожно, стараясь не шуметь, она тронула женщину за плечо. Ноль реакции. Потрясла чуть настойчивее. Та вздрогнула, открыла глаза, заморгала.
— Детка? Что случилось?
— Вы… у вас храп очень громкий. Я не могу уснуть.
Женщина приподнялась на локте:
— Ой, прости. Мне говорили. Я, когда на спине — просто беда. Сейчас перевернусь.
Она покорно легла на бок, натянула одеяло до подбородка и через минуту снова заснула. Тишина длилась ровно до станции Казатин. Потом храп вернулся — теперь с каким-то присвистом.
Катя лежала и смотрела в потолок, считая станции. Фастов. Белая Церковь. Мироновка. Под утро, когда за окном поплыли жёлтые поля подсолнухов, храп стих сам. Соседка проснулась, спустилась с полки и, заметив Катю с красными глазами, виновато развела руками.
— Опять я вас мучила?
— Немного, — Катя попыталась улыбнуться. — Бывает. Не вы первая.
Женщина вдруг поджала губы. Достала из сумки маленький холщовый мешочек, покопалась и протянул Кате две восковые затычки. Беруши, свёрнутые неумело, чуть неровные.
— Я их сама делаю. Пчелиный воск с вазелином. Дочь научила, у неё муж-пчеловод. Помогает, правда. Я просто… я когда волнуюсь, у меня дыхание сбивается. А в поездах всегда волнуюсь.
Катя взяла беруши, покрутила в пальцах.
— Почему волнуетесь? Вы же не первый раз едете.
Женщина помолчала. Потом села напротив, сложив руки на коленях.
— Я к онкологу. В Одессе центр хороший, меня туда направили. Сказали — обследование. Результаты анализов плохие. Я три недели ждала этой поездки, все извелась.
Катя замерла. Стук колёс вдруг стал громче.
— Я храплю от стресса, — женщина усмехнулась. — Уже лет двадцать, как муж умер, так и началось. Чем сильнее нервничаю, тем громче. Врач говорит — мышечный спазм. Но вы не подумайте, я не специально.
— Да я ничего такого…
— Вы поспите сейчас. Днём я точно спать не буду. Честное слово. Посижу, повяжу. А вы поспите.
Она действительно полезла в свою сумку и вытащила начатый носок с каким-то сложным жаккардовым узором. Спицы тонко зазвенели. Катя, чувствуя себя абсолютной идиоткой, забралась обратно на полку и вставила в уши восковые комочки. Они мягко расправились в ушном канале, и внешний мир слегка отодвинулся. Не исчез — но стал глуше.
Она заснула почти мгновенно.
Проснулась Катя от того, что поезд стоял. За окном — солнце, платформа, бабки с вёдрами пионов, крик чаек. Одесса. Она спустилась, и её качнуло от духоты. Соседка уже стояла с чемоданом, завёрнутая в тот же тёмный платок.
— Доброе утро. Вернее, день уже.
— Здрасте… — голос у Кати сел. — А храп… вы правда не спали?
— Не спала. Вязала. Два носка связала.
Она улыбнулась. Катя вдруг заметила, какие у неё красные, воспалённые глаза. Человек не спал всю ночь — ради неё, чужой девушки с верхней полки.
На перроне их смешало толпой. Катя хотела спросить имя, сказать что-то важное, но женщина уже быстро уходила к выходу с вокзала, и её тёмный платок мелькнул в арке и исчез.
Катя поехала на Черноморку, бросила сумку в съёмной комнате и пошла к морю. Волны были низкие, ленивые. Песок уже обжигал пятки. Она села прямо на парапет, достала из ушей восковые комочки — так и забыла их вытащить из поезда — и долго вертела в пальцах.
Вечером позвонила матери.
— Мам, ты в Одессе по врачам кого-то знаешь?
— А что?
— Да так. Человека хорошего надо найти. Женщину одну. Я даже имени не спросила.
Мать ничего не поняла, но пообещала «подумать». Катя убрала телефон и стала смотреть, как садится солнце за маяком. Беруши она положила в нагрудный карман рюкзака — так, чтобы не потерялись. Мало ли.
На обратном пути, через десять дней, она снова взяла верхнюю полку. И соседей на этот раз было четверо: семья с ребёнком, который, едва поезд тронулся, начал капризничать и требовать мультики на полной громкости. Катя без слов вставила в уши восковые комочки, откинулась на подушку и — впервые за долгое время — улыбнулась тому, как всё, оказывается, связано.
Где-то там, в одесской больнице, в этот момент женщина в тёмном платке ждала результатов. И Катя, не зная ни имени, ни фамилии, про себя пожелала ей не храпеть. Вообще никогда. Пусть будет полная, глубокая тишина.
