Я работаю таксистом в Черновцах двенадцать лет. Всякое видел: слезы, драки, предложения руки и сердца прямо на заднем сиденье. Но ту женщину запомнил навсегда.
Вызов пришел в половине девятого утра. Улица Небесной Сотни, хрущевка с облупленным фасадом. Она стояла у подъезда с одним рюкзаком — не чемодан, не сумка на колесиках, а старый синий рюкзак, с которым студенты на картошку ездят. Одета аккуратно: светлый плащ, блузка, туфли на низком каблуке. Лет шестьдесят, седые волосы собраны в пучок. Такие женщины обычно выходят от нотариуса или из собеса — спина прямая, лицо спокойное, а внутри все переломано.
— В банк, — сказала она, садясь. — Тот, что на Головной, возле "Рошен". И подождите меня там, пожалуйста. Я ненадолго.
Голос у нее был глухой, будто из-под одеяла.
Я не должен был ничего услышать. Но она забыла телефон на сиденье. Через три минуты вибрация пошла — звонок. Экран засветился: "Галя (дочь)". Я сбрасывать не стал, телефон сам переключился на голосовую почту. А потом еще звонок. И еще.
Когда женщина вернулась, я протянул ей телефон.
— Вам звонили.
Она глянула на пропущенные, и рюкзак прижала к груди — обеими руками, как будто он мог убежать.
— Отвезите меня к нотариусу на Кобылянской, — сказала она. А потом добавила: — Вы не против, если я позвоню при вас? Мне нужно… чтобы кто-то слышал.
Я кивнул. И поехал.
Она набрала номер. Громкую связь включила.
— Мама, ты где? — женский голос в динамике. Молодой, резкий. — Игорь сказал, ты какие-то счета закрыла. У нас ипотека через неделю, ты с ума сошла?
Женщина смотрела в окно на мокрый асфальт, пальцы теребили лямку рюкзака.
— Алло? Мам!
— Галя. Я продала дачу.
Пауза на том конце. Потом:
— Как… продала? Без разговора со мной? Мам, это же наш участок! Мы с Игорем собирались там детям домик поставить, ты же знаешь!
— Ваш участок? — переспросила женщина. — Галя, эту дачу строил мой отец. Дед, которого ты не помнишь. Я вам дарственную на квартиру в центре оформила, чтобы вы расширялись. Я отдала машину — Игорь на ней сейчас ездит. Я сидела с вашим Святославом три года, пока вы карьеру в Киеве строили. А когда мне понадобился врач…
— О господи, опять ты со своим здоровьем! — перебила дочь. — Мам, ну вечно ты все переводишь на себя. Игорь правду говорит: с тобой невозможно.
И вот тут женщина сделала то, чего я не ожидал. Она не заплакала. Она выпрямилась еще больше.
— С Игорем я тоже поговорю. Отдельно. А пока забери свои слова обратно. Если сможешь.
И отключилась.
Мы остановились у нотариальной конторы. Она повернулась ко мне:
— Вы не могли бы зайти со мной? Всего на пятнадцать минут. Мне нужен свидетель.
Я заглушил двигатель. И зашел.
В конторе пахло бумагой и кофе. Нотариус — пожилой мужчина в очках на цепочке — уже ждал. На столе лежали договоры.
— Вот, — женщина выложила из рюкзака деньги. Пачки, перетянутые резинкой. Четыреста двадцать тысяч гривен — я запомнил сумму, потому что нотариус пересчитывал при мне. — Это доля дочери от продажи дачи. Как положено по закону, как наследнице отца. Ни гривной больше.
Она подписала бумаги. А потом заговорила — не знаю, для кого: для нотариуса, для меня, для себя.
— Два года назад я переехала к дочери в трешку. Не квартиру продала — комнату свою в Черновцах сдала внаем, а деньги отдала им на первый взнос по ипотеке. Спала в детской, на диване, который раскладывается пополам. Готовила, стирала, водила внука в садик. Дочь говорила: "Мама, ты наша опора". Зять говорил: "Таисия Петровна, без вас бы пропали".
Она перевернула страницу договора, ту, где список объектов.
— А в прошлом ноябре у меня начало неметь лицо. Вот здесь, — она показала на левую щеку. — Врач сказал: микроинсульт. Нужно обследование, лечение. Дочь ответила: "Мам, у нас сейчас кредит, Святославу брекеты ставим. Ты уж как-нибудь сама". А Игорь… Игорь вообще ничего не сказал. Просто вышел из кухни.
Нотариус поставил печать, не поднимая глаз.
— Я не жалуюсь, — сказала она и защелкнула замок рюкзака.
Потом мы снова сели в машину. Она попросила отвезти ее на вокзал. В рюкзаке теперь, кроме белья и зубной щетки, лежал договор о продаже дачи и квитанция о переводе денег дочери. Комнату свою в Черновцах она решила забрать обратно — договор аренды заканчивался через месяц, жильцы уже знали. Больше она никому ничего не была должна.
У вокзала она вышла. Поправила плащ, закинула рюкзак на плечо.
И пошла к кассам. Прямая спина, седой пучок.
Я стоял у машины и думал о том, что у меня сегодня еще шесть заказов. Что перекусить бы. Что вечером футбол. А потом увидел, как к вокзалу, визжа тормозами, подлетел серебристый "Мерседес". Из него выскочил мужчина лет тридцати пяти — высоченный, в расстегнутой куртке. Игорь, понял я. За ним — Галя, дочь.
— Мама! — закричала она через всю площадь.
Женщина обернулась. Стояла, ждала, пока они подойдут.
— Четыреста двадцать тысяч я вам перевела, — сказала она. Я услышал, потому что стоял близко. — Больше от меня ничего не будет. Комнату свою забираю — через месяц заезжаю обратно.
— Ты что, совсем?.. — начал Игорь. — Мы же семья!
— Семья, — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Я лежала три недели с онемевшим лицом. На раскладном диване. И ждала, что кто-то чаю принесет. Никто не пришел.
— Мам, ну я же говорила, у нас ипотека…
— Знаю. Я слышала. Три раза слышала.
Она развернулась и вошла в здание вокзала. Двери за ней закрылись — не хлопнули, просто сомкнулись, стеклянные, автоматические.
Галя стояла на площади. Игорь молчал, глядя себе под ноги. А у меня в кармане уже звонил телефон — следующий заказ, улица Университетская. Я сел в машину, но еще с полминуты смотрел в зеркало заднего вида, как по перрону, среди чемоданов и провожающих, уходит женщина с синим рюкзаком на плече.
