Оксана Величко третьи сутки не выходила из отделения интенсивной терапии Львовской областной больницы. Через стекло было видно, как медсестра поправляет кислородную маску на лице её брата Тараса. Цифры на мониторе снова поползли вниз.
Из палаты вышел заведующий отделением, стянул с шеи фонендоскоп.
— Оксана Богдановна, у нас на кислородном концентраторе выработан ресурс, а нового аппарата ИВЛ в наличии нет. Есть один в Стрыйской больнице, но объездная дорога перекрыта — там третий день оползень после ливней.
— А если объехать?
— Часов восемь, не меньше. С этим дождём и все десять может выйти.
— Тарас продержится восемь часов?
Врач не ответил сразу. И вот в этой паузе у Оксаны как будто подкосились колени — она даже за подоконник схватилась.
— На вертолёте — сорок минут.
Оксана уже набирала номер. У холдинга её мужа, «Карпатской логистики», было два вертолёта — свои, для облёта горнолыжных объектов и вывоза туристов из отдалённых баз. Один как раз стоял на площадке в Сколе, в двадцати минутах лёту от больницы. Оксана сама когда-то писала регламент вылетов для этой техники — ещё до того, как её тихо отстранили от всех решений в компании.
Решение о вылете принимал только один человек — её муж, Роман Гнатюк.
Она позвонила. Не взяли трубку. Позвонила снова — сбросил. На шестой раз наконец прорезался его голос, ровный, будто он сидел не под ливнем, а в сухом кабинете.
— Я на совещании.
— У Тараса дыхательная недостаточность. Нужен аппарат из Стрыя, дорога закрыта, нужен вертолёт.
Молчание — секунды три, не больше.
— Не могу.
Оксана думала, что ослышалась.
— Роман, врач сказал, что счёт идёт на часы.
— Вертолёт — это производственный актив компании. Не семейное такси.
— Это экстренная ситуация.
— Тарас болеет не первый год. Ты не можешь объявлять чрезвычайное положение в компании из-за хронического случая без ясного прогноза.
Каждое слово будто вбивалось гвоздём — размеренно, спокойно. Оксана отвернулась от палаты, чтобы голос не дрогнул.
— Я не прошу денег на лечение. Только вертолёт. Оборудование уже готово, больница сама всё организует.
— Нет.
— Ты можешь его спасти.
— Я не буду ломать регламент из-за того, что ты жена председателя правления. Не дави на меня своим положением.
Телефон завибрировал — пришло сообщение с номером кредитной линии медицинского страхования. Оксана уставилась на экран. Короткий сухой смешок вырвался сам собой и тут же оборвался. За стеклом брат из последних сил вдыхал воздух. А муж прислал реквизиты займа — будто проблему можно закрыть счётом.
— Оксана Богдановна. — окликнул её врач. — Если оборудование не успеет, придётся переходить на резервную поддержку. Риски выше в разы. Решение нужно сейчас.
Она не успела ответить — за окном загудели лопасти. Сначала тихо, потом всё громче, пока ливень за стеклом не превратился в сплошную серую завесу от винтов. Оксана бросилась к окну.
С вертолётной площадки при базе спасателей поднималась серебристая машина с эмблемой волны на борту — узнаваемый знак «Карпатской логистики». Сердце застучало так, что заболело в груди. Передумал. Может, позвонил пилоту сразу после разговора.
Она подошла к дежурному с рацией.
— Вертолёт летит за концентратором в Стрый?
Тот сверился с экраном диспетчерской.
— Нет, пани Оксана.
— Тогда куда?
Дежурный замялся, будто только сейчас понял, кто перед ним.
— На горнолыжную базу в Славском. Там застряла девушка, дорогу размыло.
— Кто именно?
— Практикантка по стипендиальной программе холдинга, Соломия Дзюба. У неё, по докладу, паническая атака. Председатель лично распорядился доставить её в город.
Оксана осталась стоять у окна, пока дождь окончательно не поглотил силуэт вертолёта. Она снова набрала мужа. Тот ответил сразу.
— Ты только что сказал, что нельзя нарушать регламент.
— У Соломии особое психологическое состояние, требующее немедленной эвакуации.
— Тарас не может дышать.
— Не смешивай эти два случая.
— Этот вертолёт мог забрать аппарат, который спасёт моего брата.
Голос Романа отяжелел.
— Сестра Соломии погибла, вытаскивая меня из-под завала шесть лет назад, во время землетрясения в Карпатах. Это мой моральный долг перед ней.
Пальцы Оксаны так сжали телефон, что побелели костяшки.
— А Тарас тогда кто?
— Твой брат. Это ответственность твоей семьи.
В этот момент из палаты донёсся сигнал тревоги. Медсестра метнулась к кровати. Оксана больше ничего не сказала — просто сбросила звонок. Впервые за одиннадцать лет брака она не стала объяснять Роману, как больно то, что он делает. Потому что теперь всё было ясно до предела. Дело было не в вертолёте, не в деньгах и даже не в возможности спасти. Просто её семьи для него не существовало.
Она подписала согласие на альтернативную поддержку с повышенным риском — единственное, что оставалось в больнице без нужного аппарата. Рука дрожала так сильно на первой строчке, что пришлось остановиться. К последней подписи рука уже не тряслась.
Потом Оксана позвонила своему юристу.
— Хочу, чтобы сегодня же ночью Роману Гнатюку вручили заявление о раздельном проживании супругов и разделе имущества.
Юрист помолчал.
— Может, дождёмся, чем закончится с братом?
— Нет. Я и так слишком долго ждала.
Следующий звонок — в софтверную компанию во Львове, которая не раз предлагала выкупить права на логистическую систему диспетчеризации, которую Оксана когда-то сама разработала для холдинга — ещё до того, как её отодвинули от всех решений. Она согласилась на аванс меньше, чем рассчитывала, но с одним условием: деньги переводят на счёт больницы этой же ночью.
Когда пришло подтверждение перевода — четыреста двенадцать тысяч гривен — Оксана опустилась на пластиковый стул в коридоре. За окном по стеклу барабанил дождь, где-то в холле бубнил телевизор — шли повторы новостей, диктор монотонно перечислял сводку по паводкам в области. Пахло хлоркой и растворимым кофе из автомата.
Роман всегда говорил, что в деньгах она не разбирается. Что все решения — только через него. Повторял это столько раз, что Оксана и сама забыла: когда-то она создала то, что стоило четырёхсот двенадцати тысяч за одну ночь.
Около половины второго ночи открылись двери лифта. Вышел Роман в тёмном пальто, следом — его помощница с папкой. Он даже не взглянул в сторону палаты Тараса. Смотрел прямо на Оксану.
— Ты подала на развод?
— Уже получил, значит.
— Отзови.
Оксана поднялась со стула.
— Ты за этим приехал?
— Через три дня запуск нового проекта с инвесторами. Если это всплывёт, начнутся вопросы к руководству.
За стеклом Тарас не шевелился. Роман стоял в паре шагов от палаты — и ни разу не спросил про него.
— Брат может не дожить до утра, — сказала Оксана.
— Я оплачу все счета в больнице.
— А взамен?
Роман кивнул помощнице — та протянула папку.
— Подпиши соглашение о неразглашении насчёт вертолёта. И отзови заявление. С этого дня все крупные финансовые решения — только с моего согласия. Не хочу повторения сегодняшнего.
Оксана посмотрела на бумаги. Потом на человека, которого когда-то считала своей семьёй.
— Сегодняшнее больше не повторится.
Голос Романа смягчился.
— Тогда подписывай.
— Я имею в виду — у тебя больше не будет шанса отказать мне снова.
Она толкнула папку обратно к нему. В этот момент открылась дверь ИВЛ-палаты.
— Тарас пришёл в сознание, — сказала медсестра. — Просит вас.
Оксана вошла. Тарас приоткрыл глаза — бледный, за маской едва различимое лицо. Она взяла его за руку.
— Я здесь.
Взгляд Тараса скользнул через её плечо — туда, где за стеклом стоял Роман.
— Вертолёт… — прошептал он еле слышно.
— Не думай об этом.
— Больше не проси у него.
Оксана наклонилась и прижала его ладонь к щеке.
— Не буду. Больше никогда.
Телефон в кармане завибрировал. Незнакомый номер. Она хотела сбросить, но абонент оставил сообщение: «Снимаю документальный фильм про землетрясение шесть лет назад. Нашли восстановленную запись со спасательной операции — там упоминается Тарас Величко и ваш муж».
Оксана вышла в коридор и перезвонила. Мужчина попросил разрешения включить запись. Звук был с помехами — сквозь треск слышались крики, грохот бетона. Потом прорезался молодой голос.
— Это Тарас. Я вытащил Романа из конференц-зала. Он жив, на лестнице в восточном крыле.
Речь оборвалась приступом кашля. Оксана не двигалась. Шесть лет назад Тараса госпитализировали после того землетрясения — надышался бетонной пылью, разбирая завал. Но он всегда говорил только одно: помогал выносить раненых.
На записи диспетчер спрашивал полное имя — для сводки для СМИ. Голос Тараса слабел, но слова звучали отчётливо.
— Не называйте меня в новостях. Моя сестра выходит за него замуж. Не хочу, чтобы он думал, будто наша семья требует долг за спасение.
Оксана стояла с телефоном у уха, пока запись не оборвалась. Тарас спас Романа — и попросил забыть об этом, чтобы не омрачать её будущее. А через шесть лет тот же человек не дал вертолёт умирающему.
Утром привезли аппарат из Стрыя — дорогу расчистили раньше срока, дождь наконец стих. Тараса подключили к новому ИВЛ, и цифры на мониторе поползли вверх. Оксана сидела у кровати, когда пришёл юрист с папкой документов о разделе совместного имущества.
— Заявление вручили Роману в шесть утра, — сказал он. — Он просит встречи.
— Пусть просит.
Через час Роман стоял у поста охраны реанимационного отделения — дальше его не пустили: пропуск действовал только на предыдущие сутки, а Оксана уже переоформила список допущенных к брату лиц. Он стоял за стеклянной дверью, стучал, называл своё имя охраннику. Оксана видела это через камеру у поста — но не вышла.
Днём она подписала документы о переводе своей доли в «Карпатской логистике» на благотворительный фонд помощи спасателям — тот самый, куда шесть лет назад передавали пожертвования после землетрясения. Сто восемьдесят тысяч гривен акций, оформленных на её имя ещё при создании компании. Роман узнал об этом из письма нотариуса — того самого, что заверял их брачный договор одиннадцать лет назад.
Тарас пошёл на поправку через десять дней. Оксана забрала его документы из приёмного покоя, сложила в отдельную папку — рядом с копией судебного решения о разделе имущества — и повезла брата домой, туда, где до сих пор пахло свежей краской после ремонта, который она затеяла сама, без чьего-либо разрешения.
