За моей спиной семилетняя Алиса вцепилась в мою кофту, а десятилетний Богдан стоял в драных носках на холодном бетоне и разглядывал гостью с тем же выражением, с каким смотрел на фокусника в цирке — недоверие пополам с надеждой на чудо.
— Тётя Тома приехала, — прошептал он сестре.
— Так, — выдохнула Тамара Львовна и поставила корзину прямо на грязный пол. — Где мой племянник?
Богдан перевёл глаза на меня. Я молчала.
— На работе, — соврала я, хотя знала, что врать бесполезно.
Мальчик мотнул головой с такой решимостью, что у меня внутри всё оборвалось:
— Мам, ну ты же сама говорила — врать нельзя. Дяди Ромы нет на работе. Он нас сюда привёз и пропал.
Повисла пауза. Наверху, у соседей, заиграл телевизор — шла реклама стирального порошка. Где-то на лестничной клетке закапало из крана.
— Галина, — тихо сказала Тамара Львовна, и в её голосе не было привычного холода. Только что-то очень похожее на испуг. — Дай мне пройти к детям.
Я отступила в коридор.
Она вошла и замерла.
Мы снимали крошечную двушку на Молдаванке, в доме, который лет двадцать ждал капремонта. В большой комнате с потолка свисал провод без лампочки, обои отошли от стен, как старая кора от дерева, а под подоконником чернела дыра размером с ладонь — оттуда тянуло сквозняком и сыростью. Дети спали на двух матрасах, накрытых моим старым пуховиком.
На кухне стояла одноконфорочная плитка. В холодильнике — банка кильки, позавчерашний хлеб и пакет с морковкой.
— Господи, — выдохнула Тамара Львовна. Она смотрела на детские кровати. Вернее, на то, что от них осталось. — Где ваша мебель?
— Продали, — просто ответил Богдан. — Дядя Рома сказал, что нам не надо хорошей мебели, если мы здесь всего на пару недель.
— Когда он это сказал?
— Пять месяцев назад.
Тамара Львовна медленно повернулась ко мне. Я видела, как у неё дрогнула жилка на виске.
— Он сказал мне, что вы уехали в Черновцы, к твоей матери. Сказал, что ты его выгнала и подала на развод, потому что встретила другого.
Я только мотнула головой. Губы не слушались.
— Я звонила твоей маме вчера, — продолжила она. — У неё был день рождения, я хотела поздравить. И знаешь, что она мне сказала? Что не видела вас с апреля.
Алиса отпустила мою кофту и подошла к Тамаре Львовне:
— А вы принесли то, что можно есть?
— А вы голодные?
— Мы ели кашу, — вежливо пояснила девочка. — Но она без масла. Мама говорит, что масло дорогое, а у нас денег только на лекарство Богдану.
— Что с Богданом?
Я закрыла лицо руками. Мальчик спокойным тоном, каким говорят о чужих проблемах, пояснил:
— У меня астма. Мне нужен баллончик. Он стоит почти шестьсот гривен. Мама работает, но получает мало, потому что боится оставлять нас надолго. Когда мы жили в своём доме, у меня была своя комната, и там был увлажнитель воздуха, и я вообще не кашлял.
— Где ваш дом? — спросила Тамара Львовна, хотя прекрасно знала адрес. Она сама помогала выбирать нам обои для гостиной.
— Дядя Рома продал его.
— Как продал?
Я опустила руки:
— Он показал доверенность. Якобы от меня. Сказал, что это временная мера, что нам нужно переждать, пока у него проблемы с бизнесом. Он пообещал, что через месяц мы вернёмся. А через месяц перестал отвечать на звонки.
— А деньги?
— Иногда присылает на карточку три тысячи. Иногда две. Этого хватает на оплату этой дыры и на самые дешёвые продукты. Я подрабатываю уборкой по ночам в стоматологии на Екатерининской, но Богдана нельзя оставлять одного надолго — у него был приступ в октябре…
— Почему ты молчала?
Я посмотрела ей прямо в глаза. Впервые за долгое время я не чувствовала страха.
— А вы помните, что сказали мне на свадьбе?
Она вздрогнула.
— Вы подошли ко мне после поздравлений и сказали: «Галя, я люблю Романа больше жизни, но он слабый человек. Если ты не вытянешь его, никто не вытянет». Вы тогда ещё добавили: «Ты сама за это взялась, вот и тащи».
— Я не это имела в виду…
— Имели. И когда родилась Алиса, а я лежала с послеродовой депрессией, вы сказали, что настоящая жена не позволяет себе расклеиваться. А когда Роман начал играть в онлайн-казино, и я попросила вас вмешаться, вы ответили: «Мужчина имеет право на развлечения, а ты его заедаешь».
Тамара Львовна стояла бледная, как известка, которой были покрыты наши стены.
В этот момент Богдан, который всё это время молча стоял у старого платяного шкафа в углу, вдруг покашлял в кулак и громко сказал:
— Там дяди Ромин планшет.
Мы обе обернулись.
— Что?
Мальчик открыл скрипучую дверцу, залез под груду старого тряпья и вытащил потрёпанный чехол с айпадом внутри.
— Он забыл его, когда привозил нас сюда в последний раз. Я хотел посмотреть мультики, но там запаролено. Зато он иногда включается и показывает уведомления.
Тамара Львовна протянула руку. Богдан заколебался.
— Отдай ей, — сказала я.
Планшет ожил от движения — сработал датчик. На заблокированном экране висело несколько непрочитанных сообщений в мессенджере. Я не видела текста, только имя отправителя: «Катя, риелтор».
— Катя, — прошептала Тамара Львовна. — Та самая, с которой он арендовал квартиру на Французском бульваре.
Я повернулась к ней:
— Что?
— Я видела движение по его картам. Он платит за съёмное жильё в центре города. Сделал запрос в агентство недвижимости. Указал, что это для Кати.
Богдан поднял голову:
— Тётя Катя — это его подруга. У неё красная машина. Мы один раз с ней ехали, когда он перевозил наши вещи в подвал.
Воздух в комнате словно загустел. Я прижала Алису к себе, а Тамара Львовна медленно провела пальцем по экрану планшета. На фонтанчике уведомлений высветилось ещё одно сообщение — уже от незнакомого номера: «Рома, готовь деньги, иначе я пришлю копии документов твоей тётке. Она будет в восторге».
— Покажи, — выдохнула я.
Мы ввели пароль, который Богдан подсмотрел у отца ещё полгода назад, просто играя в прятки. Четыре цифры — день рождения Алисы. Ирония.
В почте обнаружилась переписка с риелтором. Сканы договора купли-продажи нашего дома. Сумма сделки — девяносто пять тысяч долларов. Дата — февраль прошлого года.
— Но он же сказал, что дом арестован за долги, — прошептала я.
— Он соврал.
Мы читали дальше. Документы на переоформление права собственности. Письмо от нотариуса, где чёрным по белому значилось: доверенность от Галины Иваненко была заверена в день, когда я лежала в больнице после операции на аппендиците и даже встать не могла.
— Это подделка, — сказала Тамара Львовна так тихо, что я еле расслышала.
Входная дверь скрипнула. Мы не слышали шагов в подъезде — видимо, слишком увлеклись.
На пороге стоял Роман. В дорогой куртке из рыбьей кожи, с ключами от новенького «КИА» в руках. Его глаза быстро пробежали по комнате — от меня к тётке, от тётки к планшету, от планшета к Богдану.
И вот тут он побледнел. Так резко, будто из него разом выкачали всю кровь.
— Тётя Тома, — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Какой сюрприз. Ты же вроде собиралась в санаторий?
— Собиралась, — ответила она, не двигаясь с места. — Но потом решила, что здоровье подождёт. Здравствуй, Роман. Проходи. Тут как раз всплыли твои документы.
Она подняла планшет, как поднимают вещественный доказ в суде, и добавила с расстановкой:
— Расскажешь нам, что именно ты сделал с домом Галины, или мне сначала позвонить своему адвокату?
Он стоял и молчал. А за его спиной ветер гнал по лестничной площадке окурок, оставленный кем-то из соседей.
Я смотрела на Романа и вдруг поняла: он не просто врал. Он выстраивал целую параллельную реальность, в которой меня просто не существовало. Была Катя. Была новая квартира с видом на море. Были деньги, спрятанные на трёх разных счетах, — это я успела заметить в банковской выписке, пока мы листали переписку. А мы с детьми должны были превратиться в проблему, которая сама собой исчезнет, когда закончатся последние копейки на моей карте.
— Ты подделал мою подпись, — сказала я без эмоций. — Ты украл у собственных детей жильё. Ты обрёк их на жизнь в подвале с плесенью, представляешь? У Богдана каждую ночь приступы кашля, он задыхается в этой сырости, а ты с любовницей кофе пьёшь на Французском бульваре.
— Галя, давай поговорим без истерик, — начал он, делая шаг вперёд.
Тамара Львовна встала между нами. Ей шестьдесят два, она ниже Романа на две головы, но в этот момент выглядела как бетонная стена.
— Ты никуда не пройдёшь, — отчеканила она. — Сейчас ты сядешь и напишешь признание. А потом мы вместе поедем в полицию.
— Тётя, ты не понимаешь…
— Я всё понимаю. Ты украл. Ты обманул. Ты оставил свою семью без копейки. И знаешь, что самое страшное? Ты сделал это моими методами. Потому что я тоже когда-то считала, что слабых можно дожимать. Только я дожимала чужих, а ты — своих.
Он вдруг дёрнулся и попытался выхватить у неё планшет.
Богдан закричал: «Не трогайте тётю!» — и бросился между ними. Роман отмахнулся от него локтем, мальчик отлетел к стене и сильно ударился плечом о выступающий угол. Алиса завизжала.
И тогда Тамара Львовна, не размахиваясь, без лишних слов, коротко и хлёстко ударила племянника ладонью по лицу. Звук вышел такой, будто лопнул пакет с молоком.
— Это тебе за мальчика, — сказала она спокойно. — А теперь выйди вон. Адвокат будет ждать тебя завтра утром.
Он стоял, прижав ладонь к щеке, и смотрел на неё с такой ненавистью, что мне стало страшно. Но ненадолго. Потому что за его спиной уже раздавались тяжёлые шаги — это участковый, которому Тамара Львовна позвонила ещё из машины, поднимался на третий этаж.
Роман услышал шаги и побледнел ещё сильнее, чем прежде. Он попятился, что-то пробормотал про «незаконное проникновение» и «подброшенный планшет», но участковый — пожилой мужчина с уставшим лицом и фамилией «Петренко» на бейдже — уже стоял в дверях.
— Ну что, гражданин Иваненко, — вздохнул он, — рассказывайте по порядку, с самого начала.
Дело раскрутили за месяц. Экспертиза подтвердила подделку подписи, риелтор Катя, испугавшись уголовного срока за соучастие в мошенничестве, дала показания против Романа. Она же сдала все счета, на которых лежали остатки от продажи дома. Часть денег — около тридцати тысяч долларов — удалось вернуть сразу. Остальное должно было поступить по решению суда.
Дом мы отсудили целиком — договор купли-продажи признали недействительным. Покупатель, заплативший Роману полную сумму, подал на него встречный иск, так что теперь моего почти-бывшего мужа ждал ещё и гражданский суд.
А пока шли разбирательства, мы переехали к Тамаре Львовне. У неё была просторная трёхкомнатная квартира на Таирова, с тёплыми полами и отдельной комнатой для детей. Богдану купили новый ингалятор и очиститель воздуха с серебряным фильтром, и через две недели у него перестали сипеть лёгкие. Алиса выбрала в детском магазине плюшевого кита размером с половину дивана и спала с ним в обнимку, уткнувшись носом в синтетический плавник.
Через два с половиной месяца мы стояли на пороге своего дома — того самого, который Роман продал. В спальне ещё пахло чужими духами, и на кухне остались не наши чашки, но ключ в замке повернулся легко, и во дворе цвёл персик, посаженный отцом ещё до рождения Богдана.
Тамара Львовна приехала на новоселье с огромным тортом, и пока дети бегали по газону, она стояла рядом со мной на крыльце и молчала.
— О чём вы думаете? — спросила я.
— О том, — сказала она, не глядя на меня, — что дом этот мой брат когда-то записал на тебя. Помнишь, ты удивлялась, почему он так поступил? А он просто чувствовал, что его сын однажды всё просрёт. Хотел, чтобы у детей было где жить.
Я ничего не ответила. Откуда-то из глубины сада тянуло влажной землёй и молодой травой, Богдан кричал Алисе: «Лови!», и было слышно, как шлёпает по траве резиновый мяч.
Я смотрела на Тамару Львовну, и вдруг поняла, что больше не вспоминаю её свадебных слов. Они высохли, как старая краска. Потому что настоящая женщина — не та, кто ничего не прощает. Настоящая — та, кто умеет признать свою неправоту и исправить.
На столе в гостиной остывал чай, нарезанный торт пах ванилью, а из открытого окна тянуло свежим ветром — первым ветром нашей новой жизни.
