Холодный октябрьский ветер гнал по тротуару мокрые листья. Бездомный сидел, привалившись спиной к гранитной облицовке старого дома, и никого не ждал. Мимо спешили прохожие, не глядя под ноги, пока прямо перед ним не остановились дорогие туфли.
Он поднял голову. Женщина с бледным, заплаканным лицом протягивала ему раскрытый бархатный футляр. Внутри тускло блестело кольцо.
— Стань моим мужем. Пожалуйста.
Он оторопел. Голос незнакомки дрожал, но звучал серьёзно до жути. Взгляд бездомного заметался между кольцом и её лицом.
— Почему я? — выдохнул он сипло.
Слеза скатилась по её щеке. — Пожалуйста. Только ты можешь мне помочь.
Он заметил за её спиной четверых мужчин в чёрных костюмах. Они стояли неподвижно, словно ожидая неотвратимого исхода. Вдруг с рёвом пронёсся тонированный автомобиль, и из приоткрытого окна раздался мужской крик:
— Анна, остановись!
Бездомный вздрогнул. Но всё равно, почти против воли, потянулся к футляру. Когда его грязные пальцы коснулись бархатной крышки, он увидел гравировку на подкладке.
Глеб.
Дыхание перехватило. Внутри вспыхнули рваные образы: выстрелы, чьи-то руки, темнота. Он уставился на женщину, чувствуя, как сквозь завесу тьмы поднимается нечто давно забытое.
Анна тихо произнесла его имя, и это звучало как пароль. Он не мог ответить — в голове шумело, кололо, но в груди крепла уверенность: он действительно был Глебом. И когда-то поклялся защищать эту женщину.
— Ты служил с моим братом, — зашептала она быстро, нервно. — Отец хранил ваше общее фото, а я помню этот шрам у тебя на подбородке — брат рассказывал, откуда он. Когда они с Павлом убили отца, я нашла тебя по старым спискам личного состава… ты единственный, кто мог выжить. Единственный, кому он доверял.
Люди в чёрном приблизились. Один потянул Анну за локоть. — Госпожа, время. По условию завещания вашего отца, если к рассвету вы не вступите в брак, наследство и право голоса в Совете директоров перейдут к назначенному опекуну — а Павел уже купил нужных людей. Брак — единственный способ сохранить компанию за вами и назначить доверенным супруга.
Она вырвала руку и посмотрела только на Глеба. — Ты должен согласиться. Ты — единственный, кому я верю. И единственный, кто вписан отцом как возможный кандидат в доверенные.
Чёрный автомобиль развернулся и медленно пополз обратно. Стекло опустилось, и показалось лицо мужчины с жёстким подбородком и ледяными глазами.
— Анна, ты совершаешь ошибку. Оставь бродягу, и мы решим всё миром. Отдашь бумаги — и останешься жива.
— Я не вернусь, Павел, — отрезала она. — Ты убил моего отца и подкупил нотариуса. Но я нашла Глеба, и теперь он — моя защита.
Павел рассмеялся. — Этот? Он же опустившийся бомж. Что он тебе сделает?
Глеб медленно поднялся. Тело ныло, но инстинкты проснулись разом — хищно, точно. Он не помнил деталей, но мышцы знали, как двигаться.
— Я не позволю тебе навредить ей, — произнёс он глухо, и в этом голосе уже не было сомнений.
Павел помрачнел. — Ну попробуй. У меня десять человек, а ты один.
Из соседних машин высыпали вооружённые люди. Анна придвинулась к Глебу, а люди из её эскорта напряглись. Один из чёрных костюмов внезапно ударил коллегу и выхватил пистолет — предатель.
— Бегите! — выкрикнул верный охранник, заслоняя их.
Вспыхнула схватка. Глеб на рефлексах опрокинул ближайшего нападавшего, подхватил с земли оброненный нож и встретил второго. Движения получались точными, выученными годами тренировок. Он не помнил, откуда это, но тело помнило всё — хотя разум то и дело заволакивало туманом, картинка плыла, и один из боевиков почти достал его, полоснув ножом по рёбрам.
Анна потащила его в проулок. Они побежали, петляя между мусорными баками, а сзади гремели выстрелы. Глеб тащил её сквозь подворотни, словно знал каждый угол.
— Куда мы? — задыхаясь, спросила она.
— К церкви на Канаве. Там священник, он обвенчает нас. Отец Михаил должен помнить.
— Ты помнишь?!
— Всплывает по кускам, — выдохнул он, превозмогая боль в висках. — Лица, обрывки… Пока хватает, чтобы спасти тебя.
Они добрались до маленькой церкви на набережной. Увидев Глеба в лохмотьях и с ножом в руке, священник не испугался — только перекрестился и прошептал: «Глеб, мальчик мой… Господь вернул тебя».
— Венчайте, батюшка. Срочно, — попросил он.
Отец Михаил перевёл взгляд на толпу, которая уже перекрывала проулок, но всё же кивнул.
Обряд занял несколько минут. Глеб надел кольцо на палец Анны, и в этот миг острую боль пронзило висок. Воспоминания хлынули потоком — он захрипел, сжал ладонями голову, но ясность не наступила полностью: лишь отдельные, самые яркие фрагменты. Он увидел своё звание, лицо Павла, ночь падения в ледяную воду. Все остальное оставалось в тени. Теперь он знал, кто он и кто его враги, но детали прошлого всё ещё прятались, а правая рука дрожала, отказываясь сжиматься в кулак.
Едва они вышли из церкви, как проулок перегородили три автомобиля. Те самые десять вооружённых боевиков окружили вход. Павел вышел вперёд, разгневанный и решительный.
— Поздно, — голос Глеба прозвучал низко, хоть и с усилием. — Брак заключён. Теперь я её муж и по завещанию управляю активами до полного вступления Анны в права. Твоя схема с опекунством прогорела.
Павел побелел. — Это ничего не меняет. Я всё равно заберу компанию и землю. Сейчас вы трупы, и завещание перепишут.
Глеб уже двигался, превозмогая боль в рёбрах и шум в голове. Используя внезапность, он обезоружил ближайшего боевика, отшвырнул его к ограде и несколькими выстрелами пропорол колёса всех трёх машин. Священник кричал в телефон, вызывая полицию.
Началась решающая схватка. Глеб прикрывал Анну, перемещаясь от колонны к колонне, укладывая нападавших точными ударами — но правая сторона отказывала, а в глазах периодически темнело. Один из боевиков почти достал Анну, и Глеб заслонил её собой, выбив оружие в последний миг. Павел, понимая, что отряд редеет, выхватил пистолет и выстрелил Анне в спину. Глеб бросился наперерез, принял пулю в плечо — его левая рука повисла плетью, он толкнул Анну за угол и сам рухнул на брусчатку, теряя сознание. Павел шагнул к нему, целясь в голову.
И тогда Анна, подобрав с земли оружие убитого боевика, отчаянно, почти не целясь, дважды выстрелила в Павла. Тот покачнулся, осел на асфальт и затих. Остальные, увидев гибель главаря и услышав приближающиеся сирены, разбежались.
Глеб истекал кровью. Анна, плача и трясясь, сорвала с себя шарф и перетянула ему плечо. Он был бледен, едва дышал, но сердце билось. Полиция и скорая приехали почти одновременно.
Дальнейшее слилось для Анны в череду допросов. Её трясло так, что следователь несколько раз прерывался, вызывая психолога. Записывали показания, осматривали оружие, фиксировали траектории выстрелов. Охранник, оставшийся верным, выжил и дал показания. Коррумпированного нотариуса задержали — при обыске нашлись и поддельные документы, и доказательства сговора с Павлом. К утру следователь закрыл дело: необходимая самооборона. Анна помнила лишь холод, запах пороха и то, как доктор сказал, что Глеб будет жить.
Первую неделю она не отходила от его койки. Он то приходил в сознание, то погружался в тяжёлый сон, но с каждым днём память возвращалась — сначала имена, потом названия улиц, потом воинские звания и детали их детства с её братом. Однажды, придя в себя после очередной операции на плече, он тихо позвал её по имени и добавил: «Я помню реку. Темноту. И обещание, которое дал твоему отцу».
Через месяц Глеб стоял у окна их новой квартиры, в дорогом костюме, глядя на канал Грибоедова. Правая рука всё ещё висела на перевязи, но в остальном он выпрямился и посвежел. Анна подошла сзади, погладила его по здоровому плечу.
— Выходит, клятва сработала?
Он обернулся и привлёк её к себе, насколько позволяла перевязь.
— Я дал её ещё до того, как всё забыл. Просто потребовалось время, чтобы вспомнить. И чтобы заслужить тебя заново.
Их брак начался с сумасшедшей просьбы на мокром тротуаре и выстрелов в ночи, но продолжился любовью и верностью, которые не смогли сломать ни потеря памяти, ни пули.
