Лариса Викторовна явилась без звонка — просто открыла дверь своим ключом и прошла на кухню, как хозяйка. Я как раз наливала себе кофе, и чашка дрогнула в руке, когда за спиной раздалось это её «А я к тебе, Оксанка, по-родственному».
Села напротив. Сумочку — на колени, руки сложила, улыбнулась. Улыбка у неё особая, репетированная: губы растянуты, а глаза цепкие, как у оценщика в ломбарде. Окинула взглядом нашу кухню — плитку на полу, новую вытяжку, вазочку с печеньем — и, видимо, прикинула, сколько всё это стоило.
Я ждала.
За окнами Львова моросил ноябрьский дождик — мелкий, въедливый. На подоконнике сохла кошачья миска. В коридоре тикали часы. А Лариса Викторовна всё молчала, будто наслаждаясь паузой.
— Слушай меня, золотко, — наконец выдохнула она, поправив воротничок блузки. — Ты завтра подаёшь на развод.
Я отпила кофе. Отставила чашку.
— Лариса Викторовна, вы это в ванной репетировали или прям по дороге придумали?
— Ты мне зубы не заговаривай. Андрюше нужна нормальная женщина. А ты… — она оглядела меня так, будто я пятно на скатерти, — ты ему не пара. И никогда парой не была.
— Интересная у вас логика. Андрей в курсе, что ему нужна другая? Или вы для него сюрприз готовите?
Свекровь поджала губы. Она привыкла к другому: дочка всегда кивала, сын помалкивал. А я — я каждый раз находилась с ответом.
— У тебя деньги есть. Дед твой квартиру на Киевской продал, все знают, что тебе отдал. Ты хоть бы пальцем пошевелила, помогла бы моей Иринке с жильём. Какая из тебя жена, если ты даже родным людям…
— Стоп, — я подняла ладонь. — Давайте разложим. Денег я Ирине не дала — это развод? Или это то, что вы сейчас пытаетесь скрестить с ужом и ежом, чтобы получилась колючая проволока?
— Ты мне не хами! Жадная ты, вот кто. Сын из-за тебя сохнет. Последние месяцы — сплошные крики…
О, я знала про крики. Андрей приходил с работы и цеплялся ко всему: суп пересолен, пол холодный, дышу громко. Заводился с пол-оборота и уходил в зал, хлопнув дверью.
— Лариса Викторовна, ваш сын последние три месяца ведёт себя так, словно я персонально отвечаю за его настроение. Я… я просто живу, а ему это мешает. Не знаю, как ещё объяснить.
— Потому что ты не та женщина!
— А какая «та»? Вы кастинг провели? Резюме с портфолио в вашей сумочке лежат?
Она побагровела. Вскочила. Прошлась мимо холодильника, развернулась. Чайная ложка звякнула — задела локтем.
— Думаешь, это смешно? Я мать. Я вижу, как он мучается. Не любишь — уходи. Сделай хоть раз в жизни по-человечески.
— Вот тут вы, Лариса Викторовна, прокололись. Решили, что я его не люблю. А я люблю. Только он сейчас сам себя терпеть не может и на мне отыгрывается. А вы вместо того чтобы с ним поговорить, пришли разводить, будто мы — мосты над Днепром.
— Не передёргивай! Он мужик, ему трудно! А ты на дедовых деньгах сидишь…
— Дедовы деньги — это его подарок мне. Лично мне. Не Иринке. Не вам. Не Андрею. Мне. И я ни перед кем отчитываться не собираюсь. Но если вам так интересно — я на образование будущим детям откладываю. На ваших, кстати, внуков.
Она замерла. Рот приоткрыла — и захлопнула.
— Нет у тебя детей! И не будет с таким характером! — выпалила и, схватив сумочку, вылетела в коридор.
Хлопнула входная дверь. Я осталась сидеть, глядя в пустую чашку. Кофе давно остыл. Где-то на седьмом этаже сосед забивал гвоздь в стену — мерно, с расстановкой, как удары метронома.
А потом пришёл Андрей.
Поздно, около десяти. Я специально не ложилась — ждала в зале, листала какой-то старый журнал и третий раз читала одну и ту же статью о пользе овсяных отрубей.
Он вошёл, скинул ботинки, застыл в проёме.
— Мать приходила, — не спросил — констатировал.
— Приходила.
— И чего?
— Развод предлагала. Говорит, тебе другая нужна.
Он хмыкнул — недобро так, коротко.
— А сама? Ты мне будто подарок делаешь каждый день, да? Кофе этот… журнальчики…
Я закрыла журнал, но не ответила — просто ждала.
Он прошёл и сел на диван — не рядом, а на противоположный край. Руки на коленях, смотрит в пол. Потёр шею, вздохнул.
— Оксан… я это… я поэтому и психовал последнее время.
— В смысле «поэтому»?
— Мать мне уже два месяца плешь проедает: разведись, и всё. Мол, ты меня не ценишь, ты на дедовых деньгах сидишь, а Ирке жить негде. Ну и… я дурак.
— Андрей, — я положила журнал на стол, — ты сейчас на полном серьёзе?
— Погоди. Я дурак, говорю. Слушал её, злился на тебя, вместо того чтобы… короче. Я запутался, Оксан.
Я смотрела на него — на этого взрослого мужика с инженерским дипломом и золотыми руками, который не мог матери сказать «нет». В горле подкатил комок.
— Значит, ты три месяца на мне срывался, потому что мама велела?
— Ну… не так чтобы велела… — он опять потёр шею. — Но да.
В комнате повисла пауза — плотная, как львовский туман над Высоким замком. Я слышала, как в холодильнике включился компрессор. Как за окном проехал трамвай на Сыхов.
— Ладно, — сказала я, и он вскинул голову, будто не ожидал такого спокойного голоса. — Тогда так. Ты сейчас… — я запнулась, подбирая слова. — В общем, поедешь к маме и скажешь ей то, что не сказал за эти два месяца. А я пока соберу её ключи от квартиры. Свои ключи. И завтра позвоню слесарю, чтобы замки поменял. Потому что, Андрей, если в наш дом можно входить без стука, когда вздумается, — это не семья. Это проходной двор.
Он моргнул.
— Ты серьёзно про замки?
— Абсолютно.
— А… развод?
Я встала, подошла к окну, за которым мокрые ветки клёна скребли по стеклу.
— Развод — это когда двое разлюбили. Ты ходишь по дому… будто я тебе чужой человек… будто мама тебе сказала, и ты поверил. — Я обернулась к нему. — Я так не хочу, Андрей. Поезжай. Поговори с ней.
Утром следующего дня в дверь позвонили. Я открыла — на пороге стояла Лариса Викторовна. Бледная, под глазами круги. В руках мяла упаковку печенья «Мария», купленного, видно, в «Сильпо» на углу.
— Оксана, — голос дрожал, — я эта… Андрей вчера приехал. Так орал. Я думала, у него инфаркт будет.
Я ждала.
— Он сказал: если ты ещё раз к Оксане без звонка — я вообще перестану приезжать. Вообще, мам, поняла? — она всхлипнула. — Ты его настраиваешь против меня…
— Нет, Лариса Викторовна. Это вы себя настроили против меня, а он просто перестал слушаться вашего радио.
— Красиво излагаешь, — она шмыгнула носом, и в голосе на секунду прорезалась прежняя колючесть. — Всё у тебя складно. Не дави на больное, Оксан.
Она хотела сказать что-то ещё — и не смогла. Стояла в коридоре, прижимая дурацкое печенье к груди. Соседская такса тявкнула за дверью.
— Проходите, — я посторонилась. — Чайник горячий.
Разулась и прошла на ту же кухню. Я заварила чай, поставила вазочку с тем же печеньем. Мы сидели друг напротив друга. Пауза тянулась, но другая — не перед схваткой.
Лариса Викторовна отхлебнула чай, поставила кружку и выдохнула, уже без напора:
— Про Ирку… ты не подумай. Я потому и злилась, что у неё ипотека на двадцать лет, а ты… ну вы… как картинка.
— Если Ирке нужна помощь — пусть придёт и скажет сама. Без посредников.
Она чуть наклонила голову.
— И ещё, Оксан. Про внуков. Я правда это… погорячилась.
Я глянула на неё. На мгновение почувствовала перед собой не «Ларису Викторовну» — свекровь с вечной улыбкой акулы, — а просто растерянную женщину, которая судорожно перебирает пальцами край салфетки.
— Будем считать, что начали с чистого листа, — сказала я. — Только с условием: дубликата ключа у вас больше нет.
Она слабо улыбнулась.
— Нету. Андрей забрал. Велел отдать.
В прихожей запиликал домофон — доставка из фирмы, где мы заказали новые замки. Я взяла со стола ключи от домофона и положила перед ней.
— Входите по звонку, Лариса Викторовна.
Она накрыла мою ладонь своей — на долю секунды задержала, потом убрала.
— Поняла, Оксана. По звонку.
Я вышла открывать дверь, а когда вернулась на кухню, увидела, как свекровь машинально вытирает крошки со стола. Так, будто делала это всю жизнь.
Доставка ждала за дверью — пора было менять замки.
