Восемь лет назад, когда Оксана только устроилась администратором в частную стоматологию на Русановке, Тарас каждый вечер встречал её у метро «Осокорки» с бумажным стаканом кофе из ларька на углу. Ларёк давно снесли, кофе Тарас перестал носить года три назад, а встречать бросил, наверное, ещё раньше — просто ни один из них не заметил, в какой именно день это случилось.
Она заметила другое: что телевизор в их однушке на Позняках теперь работает почти без перерыва. Тарас приходил с работы, ужинал молча перед новостным каналом, потом переключал на футбол или сериал про ментов, и так до полуночи. Она садилась рядом на диван с чашкой чая, минут двадцать ждала, что он повернётся, спросит про её день — как обычно спрашивал раньше, — а потом уходила мыть посуду, которую можно было бы и не мыть сразу.
В подъезде у них третий год не работала лампочка на четвёртом этаже, и Оксана каждый раз доставала телефон, чтобы подсветить себе ступеньки. Однажды она сказала об этом Тарасу — просто так, между делом, пока он завязывал шнурки. Он кивнул и забыл через минуту. Лампочку так никто и не вкрутил.
Соседский кот Мурчик, рыжий и наглый, повадился сидеть на подоконнике их лестничной клетки и требовать еды у всех подряд. Оксана его подкармливала — это была единственная вещь за день, которая заставляла её улыбнуться по-настоящему, без усилия.
Развод случился не из-за скандала. Скандала вообще не было. Была среда, обычный рабочий день, Оксана вернулась с работы, поставила чайник и вдруг поняла, что не может вспомнить, когда в последний раз Тарас спрашивал, как прошёл её день. Не в последнюю неделю. Не в последний месяц. Она перебирала в голове дни, как перебирают мелочь в кошельке, и не находила ни одной монеты.
— У тебя кто-то есть, — сказал он ей через две недели, когда она начала собирать вещи в спортивную сумку. Не спросил — констатировал, будто это было единственное объяснение, которое укладывалось у него в голове.
— Никого нет, Тарас, — ответила она, складывая свитера. — Просто мне надоело быть мебелью в этой квартире.
Он тогда рассмеялся — коротко, зло, — сказал, что она несёт бред, что у них всё нормально, что он же не бьёт её, не изменяет, зарабатывает нормально, ремонт в ванной сделал в прошлом году. Перечислял, как будто отчитывался перед налоговой. Оксана слушала и думала, что он даже сейчас не спрашивает, что чувствует она — он защищается.
Она уехала к сестре в Троещину, взяла с собой документы, ноутбук и ту самую спортивную сумку. Тарас звонил каждый день первую неделю, потом через день, потом раз в три дня. На звонки она не отвечала — не назло, а потому что ей физически нечего было сказать человеку, который восемь лет сидел рядом и не видел её.
Развязка пришла не сразу и не через суд — до суда не дошло, делить особо было нечего, ипотеку они брали позже, чем нужно было расходиться. Оксана просто перестала быть его женой в паспорте: подала заявление в РАГС на Дарницкой, дождалась месяц — обязательный по закону срок, — и в назначенный день пришла одна, без него. Тарас узнал о разводе не от неё: штамп в паспорте она поставила себе сама, а ему отправила скан свидетельства мессенджером с одной строчкой: «Готово. Заберёшь свои вещи из шкафа в субботу, буду дома с двенадцати до двух».
В субботу он приехал. Стоял в прихожей той самой квартиры на Позняках — она осталась ей, потому что была оформлена на её имя ещё до брака, — держал в руках картонную коробку с рубашками и не мог найти слов. Спросил только, правда ли, что никого не было.
— Не было, — сказала она, придерживая дверь. — Был ты. Каждый вечер. Просто ты сидел напротив телевизора, а не напротив меня.
Он вышел. Дверь она закрыла и через два дня поменяла замок — не из страха, а просто потому что это теперь была только её квартира, и старый ключ у него больше не имел смысла держать. Мурчик, как обычно, сидел на подоконнике и мяукал. Она вынесла ему тарелку с кусочком колбасы, села рядом на ступеньку и, глядя, как кот ест, впервые за долгое время почувствовала, что вечер принадлежит только ей.
