Я стоял в коридоре со спортивной сумкой у ноги и слышал, как за спиной сопит Артём. Лизка молчала — аж воздух звенел. И тут меня понесло. Сказал, что устал, что не могу больше, что этот дом превратился в табор. Слово вылетело — а назад не запихнёшь. Дети только из школы, рюкзаки на полу, и отец объявляет, что они для него — обуза.
Нина прислонилась плечом к косяку и смотрела на меня так, будто перед ней не муж, а пьяный сосед, который ошибся этажом.
— Цирк уехал, клоун остался, — сказала она. — Перфоратор не забудь. У мамочки наверняка полка отвалилась.
Вот за это я её и не выносил в последние месяцы. Не за то, что орала — Нина вообще не орала. А за это спокойное презрение, которым она умела накрыть с головой. Скажет фразу — и ты стоишь как дурак, не знаешь, что ответить. Я и не ответил. Дёрнул молнию на куртке, подхватил сумку и вышел. Дверь за мной щёлкнула — не громко, но так, будто прихлопнули крышку гроба.
На улице моросило. Харьков, конец октября, серый двор с голыми тополями. У подъезда курил Володька с третьего этажа. Глянул на мою сумку, на перекошенное лицо:
— С очередным совещанием?
— Ага. Затянувшимся.
Сел в машину, включил печку. По двору бежала чья-то собака — рыжая, лохматая, с обрывком поводка на шее. Я смотрел на неё и думал: вот так же и я — сорвался и бегу, только поводок за мной тащится. Тот самый, которым я сам себя привязал к дивану, к телефону, к бесконечной новостной ленте, где я спорил с незнакомыми людьми про мировую экономику, лишь бы не идти на кухню и не проверять у сына задачи про двух поездов.
Мама встретила меня как солдата, вернувшегося с фронта. Охала, щупала мои рёбра, говорила, что Нина меня совсем заездила. На столе — вареники с вишней, на плите — чайник.
— Отдохнёшь, сынок. Поживёшь у меня, как у Христа за пазухой.
Первые сутки я действительно отдыхал. Спал до одиннадцати, завтракал в постель, листал телефон. Потом мама попросила сменить лампочку в кладовке. Потом — прочистить кран на кухне. Вечером она села напротив с листком бумаги.
— Я тут список составила, чтобы тебе скучно не было. Ты ж не привык сидеть без дела.
Список был на полторы страницы. Перестелить линолеум на балконе. Съездить на дачу — выкорчевать пень у забора, вывезти хлам из сарая, подлатать крышу. Разобрать антресоли. Повесить карниз в зале. Починить калитку.
— Мам, я отдохнуть приехал.
— Ну так и отдохнёшь! Работа руками — лучший отдых. Нечего целыми днями лежать.
На третий день я стоял на бетонном полу её балкона и сдирал старый линолеум. Руки гудели. В нос лезла строительная пыль. Мама заглядывала каждые полчаса с инспекцией:
— Подложку не забудь. И плинтус не криво прибей. У тебя же руки из нужного места растут?
К вечеру я позвонил Нине. Просто чтобы услышать, как она съязвит. Мне вдруг стало нужно это её спокойное «я же говорила». Заесть им свою злость, как огурцом.
— Как там дети? — спросил я.
— Нормально. Артём двойку по математике исправил. Лизка поедет на выходных на конкурс в Полтаву. — Пауза. — А у тебя как санаторий имени матуси?
— Отлично. Завтра едем корчевать пень.
— Ты же за покоем ехал. Ну вот и покой. Свежий воздух, физический труд, мамины пирожки.
Она так весело это сказала, что я скрипнул зубами. Положил трубку. Мама из комнаты крикнула:
— Вадим, а кто это был?
— Нина.
— И чего ей надо? Опять что-то с детьми не может без тебя?
— Да нет. Просто спросила, как я устроился.
— Вот и сидел бы дома, если так скучает. А то прибежал ко мне — и давай жаловаться. Тебя никто не держит.
Я замер. Внутри что-то щёлкнуло, как реле. Прибежал ко мне. Жаловаться. А ведь действительно: я прибежал. Сам. Никто меня не выгонял. Я просто устал от того, что в доме есть дети, которые хотят говорить со мной о поездах, о танцах, о какой-то ерунде. Устал от того, что от меня чего-то ждут.
На следующий день мама подняла меня в семь утра. Мы ехали на дачу. Она сидела на пассажирском — прямая, как штык, в новом платке. Всю дорогу рассказывала, как правильно корчевать пень:
— Ты его сначала обкопай со всех сторон. Потом топором переруби корни. Главное — не торопись, а то спину надорвёшь.
На даче пахло прелой листвой и дымом от соседского костра. Пень оказался в полметра диаметром. Я вонзил лопату в землю. Через полчаса рубашка промокла насквозь. Мама ходила вокруг с чаем:
— Ты не так держишь. Дай покажу.
— Мам, я сам.
— Да что ты сам? Всю жизнь у тебя руки слабые, как у школьника. Не то что у отца.
Вот тут я бросил топор. Просто разжал пальцы — и он упал в мокрую траву.
— Хватит.
— Что хватит?
— Хватит, мам. Я поехал.
— Куда?
— Домой.
Она уставилась на меня. Потом упёрла руки в бока:
— А как же пень? А крыша? Я тебя кормила, обстирывала, а ты…
Я не слушал. Подошёл к машине, сел за руль. Мама бежала следом, что-то кричала про неблагодарного сына. Я сдал назад, развернулся. В зеркале она стояла у ворот — маленькая, злая, с платком, съехавшим набок.
В город я ехал и думал: а ведь там, на даче, я впервые за три дня почувствовал себя так же, как дома. Когда от тебя требуют, оценивают, не дают покоя. Только Нина хотя бы не притворялась, что это для моего же блага. А мама — притворялась. И от этого было тошнее.
Квартира встретила меня тишиной. Дети ещё в школе. На кухне пахло кофе — Нина, значит, пила утром. На столе лежал листок: «Буду после семи. Суп в холодильнике». Я открыл холодильник. Суп был в кастрюле, накрытый тарелкой. Сверху Нина положила записку: «Разогрей сам. Ты же взрослый».
Я стоял перед открытым холодильником, и холод шёл мне в лицо. А потом я сел за стол и впервые за долгое время заплакал. Не от жалости к себе. От того, что понял: я сам всё это сделал. Сам превратил дом в место, откуда хочется сбежать. А Нина — она просто перестала играть по моим правилам.
Вечером пришли дети. Артём первым делом полез обниматься — как будто я вернулся из долгой командировки. Лизка гордо показала грамоту из танцевального кружка. А Нина… Нина пришла, разулась, глянула на меня:
— Пень выкорчевал?
— Нет. Бросил.
— Жаль. Красивый был пень.
И пошла в комнату переодеваться. Вот и весь разговор.
Ночью я не спал. Сидел на кухне с телефоном, листал приложение банка. Видел, как в фоновом режиме уходят платежи: за квартиру, за кружки, за продукты. Всё это Нина тянула сама, пока я на диване «защищал мировую экономику». Я открыл перевод. Вбил сумму — шесть тысяч гривен. Подписал. Написал в сообщении: «За суп. И за то, что ты меня не выгнала».
Утром Нина прочитала. Посмотрела на меня поверх телефона:
— Шесть тысяч? Мог бы и десять. За моральный ущерб.
— Напиши заявление в суд. Приложу квитанцию.
Она усмехнулась. Но не отвернулась. И это было уже что-то. Я пошёл в прихожую, забил гвоздь, на который Лизка вечно вешала свой рюкзак, а он падал. Потом сел с Артёмом за задачи. Два поезда выехали навстречу друг другу. Скорость первого — шестьдесят. Второго — восемьдесят. Через сколько встретятся?
Мы решали до половины одиннадцатого.
А на следующий вечер я нашёл в ящике стола рекламный буклет — семейный реабилитационный центр, «программа для пар». Там была цена, расписание, телефон. Нина ничего не сказала. Просто оставила его на виду — как записку на холодильнике. Я взял буклет, повертел в руках. Потом набрал номер.
— Алло. Здравствуйте. Хочу записаться.
— На ближайшую группу? — спросила женщина.
— На программу. Для меня и жены.
Записал нас на субботу, в девять утра. Выходной, с которого всё начнётся заново.
