Меня зовут Ярослава, я живу на хуторе через дорогу от Ореста Гнатюка. Уже девять лет его двор виден из моего окна. Раньше там жила его мать, Варвара Степановна. Когда она умерла, Орест остался один. Ему было сорок три, мне уже давно за шестьдесят. Я ему не сватья, просто соседка, но если у Ореста что-то случалось, он приходил ко мне за солью или за советом. Он почти не разговаривает, но когда я вижу, как он чинит забор или косит траву, я понимаю: у него всё по-своему.
Прошлой осенью, в октябре, я заметила, что Орест собрался в город. Надел чистую рубашку, побрился. Это было необычно. Я как раз сидела на лавочке у калитки, лущила кукурузу для кур. Он прошёл мимо, кивнул, но ничего не сказал. В руке у него был белый конверт. Я тогда ещё подумала: «Кому это он пишет?» Но не стала спрашивать. Орест не любит вопросов.
Через неделю я была на автобусной остановке, ждала сестру из Полтавы. И тут из рейсового автобуса «ЛАЗ-695» вышли три женщины. Я сначала решила, что это городские: слишком нарядные для нашего села. Одна в красном платье, вторая в белой блузке с кружевами, третья в шёлковом платке. У каждой в руках была одна и та же газета — «Сільські вісті», я её узнала. Одна из них, та что в красном, спросила у меня, как найти хутор Гнатюка. Я показала на дорогу. Они пошли, а я смотрела им вслед. Заметила, что у той, что в платке, развязался шнурок, и она шла, наступая на него. Не остановилась, просто шла дальше.
Я не удержалась и двинулась за ними, сделала вид, что мне нужно к колодцу. Они постучали в калитку Ореста. Он вышел из сарая, в руках держал топор. Увидел их, застыл. Они по одной стали показывать ему газету, тыкали пальцами в какой-то текст. Орест переводил глаза с газеты на них, с них на газету. Потом глянул в мою сторону — я стояла у колодца и делала вид, что набираю воду. Он ничего не сказал, только открыл калитку и пропустил их во двор.
Я вернулась домой, но не могла усидеть. Через час увидела, как они сидят во дворе под старой черешней. Орест вынес табуретки, чайник, чашки. До меня долетали обрывки разговора: «Я с Черниговщины», «А я из Винницы», «Мне сорок восемь, но я ещё крепкая». Орест сидел на корточках, вертел в руках сухую веточку. Потом встал, зашёл в дом, вынес банку мёда, поставил на стол. Я видела, как одна из женщин, та что в белом, заплакала. Вытирала глаза рукавом. Орест не знал, куда девать руки, поэтому пошёл и забил гвоздь в забор.
Ближе к вечеру он подошёл к моему дому. Я уже стояла у калитки, делала вид, что кормлю кур. Он сказал:
— Ярослава, я уеду на две недели. Присмотри за Бровком, вот ключ.
И протянул мне ключ от дома на верёвочке. Я взяла.
— Ты куда?
— Надо съездить. Эти женщины… они не за меня приехали, но я им зачем-то нужен. Поеду, посмотрю, как люди живут.
Я посмотрела на него. Он был как человек, который наконец решился выйти из дому.
Я хотела спросить про газету, но не стала. Он вернулся во двор, взял сумку, вышел. Три женщины уже стояли на дороге. Одна из них держала газету, свёрнутую в трубочку. Орест закрыл калитку, проверил замок. Потом глянул на меня и сказал:
— Через две недели вернусь. Или нет.
И пошёл к остановке.
Я смотрела, как они вчетвером садятся в вечерний автобус. Водитель включил фары. Автобус затарахтел, дёрнулся и уехал. Я осталась стоять с ключом в руке. Бровко подошёл, сел у моих ног, положил голову на лапу.
Прошло две недели. Орест не вернулся. Я кормлю Бровка, поливаю его огород. Ключ лежит у меня в жестяной банке из-под печенья. Иногда достаю его и верчу в руках. Не знаю, что стало с теми женщинами и с Орестом. Но когда в следующем месяце пришла газета, я первым делом открыла страницу с объявлениями. Там было напечатано то самое письмо. Орест писал: «Ищу женщину, которая не боится одиночества, потому что одиночество — это тоже человек». Подписи не было. Я вырезала это объявление и положила в ту же банку, где ключ.
