Первая свеча на торте ещё горела, когда отец постучал ложечкой по бокалу. Все замолчали. В банкетном зале на Оболони пахло кремом и увядающими розами, которые она сама расставляла с пяти утра.
— Шестьдесят — хороший повод навести порядок, — сказал он. — Я решил, что фирму передаю Дарке.
Кто-то закашлялся. Кто-то засмеялся, приняв это за неудачную шутку. Марта сидела с вилкой в руке и смотрела на отца через стол, через дешёвые гирлянды из гофрированной бумаги, которые развешивала накануне вечером, потому что отец запретил тратить на украшения больше двух тысяч гривен.
— Тато. Ты о чём?
— О цветочном, доню. О «Лаванде». Брат твой пять лет отсидел. Он слабый, понимаешь? А ты сильная. Справишься.
Дарко сидел через два стула и разглядывал тарелку. Худой, в рубашке с биркой, которую мать забыла срезать. Сорок два года, а руки держал на коленях, как школьник на линейке.
— Тато, я пять лет… — начала Марта и осеклась.
— Что пять лет?
— Ничего. С днём рождения.
Она встала и вышла в туалет. Не плакать. Считать. Пять лет назад она пришла к отцу с дипломом менеджера и сказала: возьми меня. У него тогда была одна точка на Троещинском рынке и подержанный микроавтобус. Сегодня — семнадцать точек в Киеве, Броварах и Ирпене, договор с двумя сетями отелей на поставку цветов, оптовый склад под Васильковом и интернет-магазин, который она выстроила с нуля. Оборот за прошлый год — почти сто двенадцать миллионов гривен. Она знала каждую цифру, потому что сама вбивала их все в Excel.
В туалете пахло освежителем воздуха с ароматом хвои. Она проверила в зеркале — тушь не потекла. Тридцать один год, тёмные волосы собраны в хвост, серьги от Павла на годовщину. Павел, кстати, сидел за столом и произносил тост за здоровье её отца. Как за родного.
Она вернулась.
—
— Марта, пойми, — отец нагнал её у машины, когда гости начали расходиться. — Это не навсегда. Дарко соберётся, я введу его в дела, а ты при нём останешься, как была. Заместителем. Может, через год-два выделим тебе долю.
— Тато. Ты уже подписал ему дарственную?
— Завтра к нотариусу. Ну, ты же знаешь, как это бывает. Слово есть слово.
— Всё целиком?
— Марта. — Отец отвёл глаза. — Всё целиком.
— А я?
— А у тебя зарплата. Выходит сорок пять тысяч на руки, я проверял. У других флористок столько нет.
— Я не флористка, тато. Я операционный директор.
— Ну вот видишь, какая должность. — Он глупо засмеялся, будто сам чувствовал, что несёт чушь. — Не бойся. Садись, Павел отвезёт. Бледная ты.
Павел вёз её без единого слова. Свернул на Оболонский проспект, потом на Героев Днепра. Их квартира была на четвёртом этаже, три комнаты, собственность фирмы «Лаванда». Отец так делал со всеми ключевыми людьми — служебное жильё. Дешевле, чем поднимать зарплату.
— Павел.
— Ну.
— Ты слышал, что он сказал?
— Слышал.
Он припарковался. Заглушил двигатель. Марта почувствовала, что сейчас он скажет то, что ей не захочется услышать.
— Марта. Я не подписывался на такое.
— На что?
— На жизнь, в которой моя жена зарабатывает как продавщица в АТБ, а её братец получает семнадцать магазинов. Я, между прочим, анестезиолог в Охматдете. Получаю сорок тысяч грязными. Я думал, мы вместе строим. А выходит, ты строишь, а твой отец тебе в лицо плюёт.
— Павел, не сейчас.
— А когда? Машина у нас, потому что твой отец погасил лизинг, я знаю. Квартира — тоже твой отец. Всё — твой отец. Только твой отец, как оказалось, не мой отец. Он отец Дарко.
— Павел…
— Я не злюсь. Я трезво смотрю на вещи.
Она вышла из машины и пошла к подъезду. Он не пошёл за ней. Она обернулась — он сидел и смотрел перед собой в лобовое стекло.
—
Утром Павла не было. Не было его сумки в шкафу, бритвы, зарядки. На кухонном столе лежал ключ от машины — её тойоты, которую они купили два года назад на её премию, но оформили на него. И записка.
«Марта. Машину забираю, она на мне. Подаю на развод. Не звони, через адвоката. Прости.»
Она прочитала три раза. Потом умылась холодной водой, накрасила ресницы и поехала на работу маршруткой номер семь. До «Лаванды» было двадцать минут с одной пересадкой.
В офисе ждал отец. С Дарко.
— Доню, так сделаем. Дарко с понедельника входит в дело. Покажешь ему всё. Договоры, поставщиков, ну ты знаешь.
— Хорошо.
— И ещё. — Отец прокашлялся. — Квартирка твоя. Она же служебная. Дарко негде жить, у матери тесно. Не съедешь?
— Куда?
— Ну сними что-нибудь. Дам тебе на первый месяц.
Дарко молчал. Смотрел в пол.
— Дарко, — сказала Марта. — Ты вообще с этим согласен?
Он поднял голову. У него были глаза человека, который пять лет нормально не спал.
— Марта. Я ни о чём не просил. Отец сам.
— Но не отказываешься?
— А что мне делать. После отсидки меня никто не возьмёт. А тут готовое.
— Дарко, что ты вообще знаешь о цветах?
— Ничего.
— Вот именно.
Отец ударил ладонью по столу.
— Марта, не наезжай на брата.
— Тато. Ему сорок два года. Он гвоздику от герберы не отличит.
— Научится. Ты же научилась.
Марта посмотрела на отца. На пиджак, который сама купила ему на день рождения. На галстук, который завязывала ему вчера в шесть утра, потому что уже три года у него трясутся руки при каждом узле. На седые виски.
— Тато. Я ухожу.
— Не глупи.
— Ухожу. Сегодня подаю заявление.
— Марта. — Отец понизил голос. — Куда пойдёшь? Тебе тридцать один год, и в резюме одна строчка — моя «Лаванда». Никто тебя не возьмёт. А я тебя обратно не приму, если устроишь номер. Подумай.
Она думала. Весь день просидела в своём кабинете, глядя на монитор. На рабочем столе висела таблица с инвентаризацией магазина на Троещине: маргаритки, гортензии, эустомы. Восемь лет назад она сама называла все поставки, до того как кто-либо в фирме научился правильно писать «эустома». Отец только подписывал счета. И то не всегда.
В три часа она открыла почту. Нашла письмо двухнедельной давности, на которое не успела ответить. От человека, который держит оптовый склад горшков в Броварах и уже год мечтал об интернет-магазине. Он писал: «Пани Марта, может, всё-таки найдёте час? Разговор очень грустный и очень выгодный».
В тот вечер она написала заявление. С однодневным сроком отработки — так было записано в её договоре: операционный директор может уйти сразу, по соглашению сторон.
Соглашения не было. Отец подписал молча. Его подпись была кривая. Как всегда, когда он злился.
—
Три месяца спустя Марта сидела в кофейне на Крещатике, у окна с видом на пешеходную зону. Перед ней лежал учредительный документ фирмы «Зелена шафа». И прайс на первый квартал. Партнёр из Броваров дал ей тридцать три процента доли и полную свободу действий. Начинали с интернет-магазина и одной точки на Позняках. Аренда — тридцать восемь тысяч в месяц плюс коммуналка.
Вечером ей позвонила мать.
— Марта. Отец с Дарко хотели продлить договор с отелем «Прем'єр Палац». Не согласились на новые условия.
— А я тут при чём?
— Не знаю. Передаю.
Она положила трубку.
Через час позвонил отец.
— Марта. Что ты сделала с файлом? С поставками.
— Тато, я не работаю у тебя с марта.
— Я не об этом спрашиваю. Где таблица? Дарко говорит, не открывается. Пароль помнишь?
— Помню. Но не скажу.
Тишина в трубке длилась четыре секунды.
— Марта.
— Тато. Я теперь конкурент. Хорошего отпуска.
Она отключилась. И сидела дальше, глядя на пешеходную зону. Мимо шёл парень с мороженым, капало на кроссовок. Старый сосед из четырнадцатого дома проходил мимо патрульных у здания КГГА. Всё шло своим чередом, будто никто в этом городе не знал, что один-единственный человек только что перестал платить за чью-то легендарную, отцовской любовью склеенную фирму.
Осенью отец пришёл к её новому офису. Встал в дверях, в том же пиджаке. Она не перебивала его.
— Марта. Дарко не справляется. Отель в Ирпене разорвал договор. Склад под Васильковом пришлось закрыть, бардак в документах. Мать плачет каждый вечер.
— Мне жаль.
— Вернёшься? Дарко пойдёт на склад. Ты на своё место.
— Нет.
— Чего ты хочешь? Повышения? Доли?
— Тато. У меня уже есть доля. И фирма.
— Доконаешь ты меня. Родная дочь.
— Тато. Ты дал мне день, чтобы съехать. Я дала тебе три месяца, чтобы твой сын нашёл себя. Он не нашёл. Это не моя вина.
Отец постоял немного. Потом развернулся и пошёл к остановке. Она проводила его взглядом, пока он не скрылся за углом Тараса Шевченка. На мгновение он выглядел стариком. Но она не подошла. Впервые за пять лет она не завязала ему галстук.
В феврале следующего года пришла повестка из суда: заседание по разводу. Павел требовал раздела имущества — всего, что у них было общего. В том числе тойоты. Она в тот же вечер написала адвокату, что да, машина его. Квартира на Героев Днепра оказалась её — потому что именно она, а не Павел, значилась в нотариальном акте как служебный наниматель. После развода отец уже не должен был ничего ей разрешать. После развода она могла продать то, что не хотела оставлять.
Квартира была служебная. Но обстановка — её собственность. Мебель она покупала на свои премии, освещение — на сверхурочные, а кофемашину подарила мать на день рождения.
Она упаковала всё в субботу. Диван, комод, полки, все лампочки и все шторы. Оставила голые стены и письмо от ОСББ с просьбой погасить долг за вывоз крупногабаритного мусора.
Ключ от квартиры отправила отцу почтой. Без письма. Без объяснений. Папки со счетами за квартиру за последний год отнесла в налоговую.
—
Весной она открыла второй магазин. В Буче. Не в Киеве. Маленький город, всего два цветочника на весь район, так что цены диктовала она. Оптовый склад в Броварах дал ей кредитную линию.
А вот на Радоницу отец не позвонил. Мать прислала эсэмэску: «У тата пустые полки. Дарко ездил на склад, привёз одни хризантемы. Знаешь, какая маржа на одних хризантемах?»
Она ответила: «Удачи у конкурентов.»
Первого ноября утром на Байковом кладбище она положила на могилу бабушки белую лампадку. С узором, за сорок гривен. А вечером в своей гостиной, в новой квартире на Осокорках, посмотрела на телефон. Отец звонил четыре раза. Она не ответила.
Зато ответила, когда позвонил Дарко. После десяти вечера.
— Марта. Отец закрыл магазин на Троещине.
— Слышала.
— И уволил четырёх девушек, всю смену. Говорит, из-за тебя.
— Из-за меня?
— Потому что ты забрала поставщиков. Потому что ты… не знаю. Он так говорит.
— Дарко. Ты в «Лаванде» почти год. Первый раз мне звонишь. Чего ты на самом деле хочешь?
Молчание.
— Он велел. Чтобы я тебя попросил вернуться.
— Так вернись к нему и скажи, что нет. Пока.
Она отключилась.
В мае «Лаванда» подала заявление о банкротстве. Марта узнала из интернета. Прочитала заметку на местном портале «Київ Оперативний» и доела бутерброд с сыром, не прерывая жевания.
Потом открыла кран, налила стакан воды, выпила.
И только тогда написала матери:
«Приезжай в воскресенье. Испеку сырник.»
Мать ответила через две минуты: «Тато спрашивает, можно ли ему.»
Она колебалась. Напечатала: «Да.»
В воскресенье отец сел на кухне на стул, который она сама собрала по инструкции из «Епіцентру». Он не спрашивал про фирму. Не просил работу. Пил чай и смотрел в окно, на дом напротив, на балкон соседа с сушилкой, полной мокрого белья.
А Марта смотрела на его руки. На дрожащие пальцы, которыми он уже не мог завязать даже узел на мусорном пакете.
— Тато, — сказала она, ставя перед ним тарелку с сырником. — Если хочешь, по субботам можешь помогать у меня в архиве.
Он поднял на неё глаза. Кивнул.
Она подала ему вилку.
За окном сосед выбивал ковёр. Слышно было, как хлопает выбивалка, раз за разом, без злости.
