Я тогда стоял у окна в гостиной и смотрел, как их внедорожник сворачивает с трассы на грунтовку. Клубы пыли поднялись над молодым вишняком, который я посадил еще в апреле. Соседский пес Дымок — белый, с рыжим пятном на левом боку — рванул за машиной, захлебываясь лаем, но быстро отстал.
Гостей я не ждал. Особенно этих.
Они вылезли из машины одновременно — Оксана первая, как всегда на полшага впереди. Кузов прогнулся, скрипнул. На ней было кремовое пальто, золотые серьги-кольца, туфли на каблуках, хотя у меня тут щебень, а не паркет. За ней — мой сын, ссутулившись больше обычного, доставал из багажника чемоданы. Три штуки, а я ведь даже не успел спросить, зачем им три.
Они приехали «мириться». Так и сказали, когда я открыл дверь. Не «можно мы поживем пару недель», не «мы проездом». Нет. «Мы решили, что семья должна быть вместе».
Семья. Вместе. Два слова, из-за которых у меня так свело челюсть, что я на минуту не смог выговорить даже «проходите».
Дом этот я построил четыре года назад под Луцком, на краю села, за старым колхозным садом. Землю сторговал у бабы Галины еще до того, как она переехала к дочке в Ровно. Полгода искал мастеров, чтобы сложили печь, как у деда в Несвиже. Окна на восток, весь первый этаж — одна комната с деревянными балками под потолком. По утрам солнце бьет прямо в застекленную веранду, и в доме пахнет яблоками и смолой, даже когда печь не топлена.
Я не на курорте. Я дома.
Оксана вошла первой. Скинула туфли прямо на пол, огляделась. Взгляд у нее был не человеческий, а как у оценщика в антикварной лавке: остановился на камине, скользнул по полкам, задержался на дверях в спальню. Потом она спросила:
— Мирон Петрович, а в какой комнате мы с Кириллом будем жить?
Это было сказано таким тоном, будто она уже выбрала.
Кирилл стоял на пороге с чемоданами и молчал. Он всегда теперь так. Раньше, в детстве, он бежал мне навстречу, как только видел отца на дорожке. Теперь смотрит в пол и ждет, когда ему разрешат двигаться.
— Несите вещи пока в гостевую, — сказал я спокойно. — Поговорим.
Она улыбнулась. Улыбка у Оксаны, как у продавщицы в ЦУМе: безупречная, но по размеру. Я видел, как она прикидывает, сколько стоит мой дом. Моя земля. Мой сад. Сорок шесть яблонь, двадцать три сливы, восемь абрикосов и одна черешня, которая каждый год грозится помереть, но не помирает.
Мой сад. Не их.
Я не спорю, когда мне говорят такие вещи. Я просто отхожу к окну и смотрю на вишняк, а потом начинаю считать в уме: сколько лет я вкладывал в то, чтобы у меня было это утро, эта тишина, этот дом. Сорок четыре года на железной дороге. Двадцать из них — начальник участка. Десять последних — бессонные ночи из-за того, что казначейство не пропускает вагоны, а подрядчик подсовывает старые шпалы. Выйдя на пенсию, я еще пять лет крутил теплицы, чтобы деньги не кончались.
И тут являются эти двое. И она произносит слово «мы».
План у них простой. Откуда я знаю? Потому что я не вчера научился складывать два и два.
Кирилл — мой единственный сын, но я для него уже давно не отец, а цифра. В марте Оксана позвонила моему племяннику, который сидит в нотариате, и спросила через общих знакомых, можно ли «прописать» в доме кого-то из родни, если хозяин «уже плохой». Мне передали слово в слово. Я не удивился. Меня только огорчило, что Кирилл в этом участвует.
Так у нас и повелось. Я ору — он молчит. Я не ору — он все равно молчит. Иногда я думаю: а если бы мать была жива, смог бы он так же? При ней, при ее мягком голосе, при ее шерстяных носках, которые она вязала ему до самой смерти, даже когда он уже не приезжал?
Я попросил их сесть. Оксана плюхнулась в кресло, закинула ногу за ногу, достала из сумочки айфон и положила его на колено, как пистолет. Кирилл сел на краешек дивана. Я включил чайник. На кухне, у полки с вареньем из моих же абрикосов, стояла старая кофемолка, которой мать молола зерна по утрам. Я специально оставил ее рядом с собой, как оберег.
— Пап, — сказал Кирилл, — мы не навсегда. Просто… так вышло, что нам надо где-то пожить. Коммуналку в Киеве подняли.
— Подняли, — повторил я и посмотрел на Оксану.
— Ну а что ты сразу? — она дернула подбородком. — У него вон дом в три этажа, а мы в съемной двушке. Это нормально — сыну у отца пожить? Или уже нет?
— Вы пожили. Когда он учился. Я тогда отдал вам машину, чтобы тебе, Оксана, было на чем добираться до работы.
— Это было восемь лет назад! — Она всплеснула руками, и золотые серьги мотнулись. — Все теперь до смерти припоминать?
— Нет, — сказал я. — Припоминать я буду другое.
Я взял с подоконника пульт и включил телевизор. Там шла реклама банка. Крупные буквы. «Родители — это будущее ваших детей».
Я выключил.
— Скажи, Оксана, — начал я ровно, — а правда, что ты в апреле приезжала в село и расспрашивала участкового врача, как оформить меня недееспособным?
Она на секунду замерла. В лице у нее что-то треснуло — я увидел это по краешку нижней губы. Но только на секунду.
— Это не так было. Я просто интересовалась.
— Чем?
— Ну, как у людей бывает.
— У людей бывает по-разному, — согласился я. — Например, бывает, что сын с невесткой хотят отобрать у старика дом, пока он плохо лежит. Или не хотят.
Кирилл поднял глаза. В них плавало то самое выражение, которое я терпел все эти годы: стыд пополам с бессилием. Он был человек, который давно уже не выбирает. Он просто плывет.
— Пап, перестань. Никто не хочет отнять дом.
— А зачем вы приехали?
— Жить.
— А почему не позвонили?
Он замялся.
Оксана влезла:
— Потому что ты бы начал — и мы решили сразу по-семейному. Поговорить.
— Поговорить, — повторил я точно тем же тоном. — Тогда поговорим.
Я принес из кабинета кожаную папку. Я подготовил ее неделей раньше, когда узнал про их планы от знакомого из РАГСа. Положил на стол. Оксана перестала улыбаться.
— Что это? — спросила она.
— Документы на дом, — сказал я. — И кое-что еще.
Я вынул первый лист. Выписка из Реестра недвижимости. Владелец — Мирон Петрович Шумский, то есть я. Второй лист — договор дарения на благотворительный фонд помощи пожилым людям. Подписан восьмого мая, за неделю до их приезда. Дом и земля переходят фонду в тот день, когда я сам этого захочу — таково условие; до тех пор я живу здесь полным хозяином, и никакого завещания в их пользу больше не существует, я его отменил еще зимой.
— Что это? — повторила Оксана, и на этот раз голос был уже не сварливый, а металлический. — Ты дом отдал? Куда?
— Отдал. Чужим людям, которых вы даже не знаете, — сказал я и щелкнул ручкой. — Читайте внимательно.
Она не стала читать. Вцепилась в бумагу, пробежала глазами, потом бросила ее на стол, как гадюку.
— Это незаконно! Ты старый, ты не понимаешь, что делаешь! У тебя давление!
— Сто сорок на восемьдесят, — сказал я. — Вчера мерил. Врач говорит — жить буду дольше всех вас.
— Кирилл! — взвизгнула она. — Скажи ему!
А Кирилл сидел тихо. Он смотрел на папку, на меня, на свои руки. Потом сказал:
— Пап, зачем ты так? Мы же родные.
— Родные, — кивнул я. — Именно поэтому я хочу, чтобы вы пожили отдельно. Вы молоды. Работайте. Я мешать не буду. Но в доме останетесь жить тогда, когда я разрешу. А пока — вот заявление в сельсовет о вашем вселении. Нужны подписи.
— Кого?
— Ваши. Моя. И моя подпись — чтобы вы жили здесь, — я посмотрел на Оксану, — только на правах гостей. На три дня. Это законно.
Она вылетела из кресла. Чуть не снесла вазу с пионами, которую я принес утром из сада.
— Три дня?! Мы думали, ты отец, а ты… — она не сразу нашла слово, но нашла: — деспот.
Я посмотрел на Кирилла. В глазах у него стояли слезы, но дальше глаз они не шли. Стояли, как у ребенка, которого наказали при всех.
— Собраться и уехать через два часа, — сказал я тихо, но внятно. — Деньги на маршрутку дам. Воля ваша — вплоть до Киева.
Они уехали в шесть вечера. Оксана не попрощалась. Кирилл обнял меня на пороге, и я обнял его в ответ. Плечо у него было худое, и я вдруг вспомнил, как носил его на шее, когда ему было три года, и он кричал: «Папа, солнце горячее, беги быстрее!»
Потом он сел в машину, и они уехали.
А я вернулся в дом. Выключил верхний свет, оставил только лампу у камина. Прошелся по гостиной, подобрал с пола их сумку-холодильник — они забыли, не заметили. Внутри лежали три яблока из чужого сада, полбуханки хлеба и бутылка кваса.
Я вынес сумку на крыльцо. Утром отдам соседке — пусть куры склюют яблоки, а хлеб не пропадет зря.
А потом я сел к столу, налил себе чаю, открыл тетрадку и записал в план на неделю: «Сменить замки. Вызвать оценщика. Поставить забор со стороны дороги». Ручку я не убрал — подумал и дописал ниже, отдельной строкой: «Кириллу — позвонить одному. Без нее».
Кофемолка на полке стояла на своем месте, как стояла все эти годы. Я налил чай, сел напротив нее и долго слушал, как в саду шумит ветер.
