В половине восьмого утра кто-то настойчиво забарабанил по стеклу. Не тихонько скрёбся, а именно требовательно колотил — так, будто за окном стоял не меньше чем курьер с горячей пиццей. Я как раз заваривала ромашковый чай для Максима и от неожиданности чуть не опрокинула чайник на плиту.
— Бабуль, открой уже! Ну сколько можно, он же ждёт!
Внук свесился с подоконника, прижавшись носом к стеклу. На той стороне, балансируя на узком выступе, восседал Фантик — рыжий, нахальный и совершенно мокрый от утренней росы. Он нетерпеливо перебирал лапками и косил глазом на форточку. Беличье терпение явно заканчивалось.
— Да пусти ты этого бандита, пока он нам стекло не продавил, — проворчала я, отодвигая шпингалет.
Фантик кубарем вкатился в кухню, отряхнулся, обдав нас мелкими брызгами, и немедленно устремился к Максиму. В зубах у него был зажат обслюнявленный желудь. Белка сунула трофей прямо в ладонь мальчишке и замерла, ожидая заслуженной порции угощения.
— Опять желудь приволок, — Максимка засмеялся и выудил из банки горсть кедровых орехов. — Куда ты их только деваешь? У тебя там, наверное, уже полный парк складов.
Фантик ловко подхватил орех и замер на задних лапках, смешно шевеля усами. Глядя на эту картину, я вдруг поймала себя на мысли, что ровно год назад наш дом был абсолютно пустым, тихим и пропитанным запахом больничных коридоров.
Тогда август выдался паршивым — затяжные дожди, серое небо и бесконечные поездки в областную неврологию. Максиму только исполнилось восемь, и после тяжёлого менингита врачи говорили одно: «Восстановление будет долгим. Главное — режим, свежий воздух, положительные эмоции. И никаких перегрузок». Умом я всё понимала, но смотреть на то, как мой вечно носящийся пацан тихо сидит в углу дивана, уткнувшись в планшет, было невыносимо. Дочь с зятем тогда только-только выплатили ипотеку за квартиру в Ангарске, влезли в новую стройку и пропадали на работе сутками, а внука на лето отправили ко мне, за город.
В тот день я практически силой вытащила Максима на прогулку. Мы брели по тропинке вдоль Иркутского водохранилища, когда он вдруг дёрнул меня за руку.
— Ба, смотри, она упадёт!
У корней старой сосны, в каких-то паре метров от пешеходной дорожки, лежала белка. Она пыталась взобраться по стволу, но правая передняя лапка неестественно выворачивалась, и зверёк каждый раз соскальзывал обратно на землю. Вокруг уже начала собираться кучка зевак — две девчонки с телефонами, мужик с лайкой на поводке. Собака рвалась вперёд, белку вот-вот могли просто затоптать или разорвать.
— Стой здесь, — велела я Максиму и шагнула к дереву.
Белка дёрнулась, попыталась укусить, но сил у неё не было. Я сдёрнула с себя лёгкий шарф, набросила сверху и осторожно взяла тёплый, дрожащий комок в ладони. Зверёк был совсем худой, почти невесомый. Только сейчас я разглядела на кончике её носа крохотное белое пятнышко, будто кто-то капнул молоком на рыжую мордочку.
Никакой ветклиники в нашем дачном посёлке отродясь не было. Вызывать такси и тащиться в город с умирающей белкой в коробке? Пока доедем, пока найдут дежурного врача… Я вспомнила про соседа через три участка — дядьку Палыча, бывшего егеря. Он полжизни провёл в заповеднике, выхаживал и лосей, и медвежат, так что в звериных хворях разбирался не хуже иного ветеринара.
Палыч осмотрел белку, присвистнул.
— Вывих плечевого сустава. Недели две в фиксаторе походит, и будет как новенькая. Но ты учти, Татьяна Сергеевна, это животное дикое. Она у тебя полдома разнесёт, пока поправится. И Максимку твоего покусает ещё — у них характер тот ещё.
Я переглянулась со внуком. Максим смотрел на рыжий комочек, завёрнутый в мой шарф, и в его глазах впервые за долгое время горел живой, не замутнённый болезнью интерес.
— Она не укусит, — шёпотом сказал он. — Ей просто страшно. Я буду за ней ухаживать, баб. Честное пионерское.
Дома мы соорудили лежанку в старой корзине для белья, обложили её старыми фланелевыми пелёнками. Первые дни белка пряталась, отказывалась есть, шарахалась от каждого шороха. Максим часами сидел рядом с корзиной, тихо пересказывал ей сюжеты комиксов про Человека-паука, пододвигал мисочку с размоченным хлебом и тёртой морковью. Я молча наблюдала за этой картиной и боялась спугнуть чудо. Каждое утро, открывая глаза, внук первым делом босиком шлёпал в зал — проверить, как там Фантик. Прозвище прилипло моментально, после того как белка в первый же вечер стащила со стола фантик от карамельки и долго с ним возилась, шурша на весь дом.
Через четыре дня Фантик впервые взял орех у Максима из рук. Ещё через три — залез к нему на колени. А потом Палыч снял фиксатор, и я поняла, что сказка закончилась.
Мы выпустили белку у тех же сосен. Фантик выскочил из переноски, молнией взлетел по стволу и замер на толстой ветке. Я готова была поклясться, что он развернулся и посмотрел именно на Максима. А потом исчез в густой кроне.
Дома внук молча забрался в кровать и отвернулся к стене. Мой только-только начавший оживать мальчишка снова погас, как лампочка, в которой перегорела спираль. Он перестал есть, вяло отвечал по видеосвязи родителям, а на предложение сходить к заливу просто качал головой. Я места себе не находила. Врачи говорили про положительные эмоции, а у меня внутри всё леденело от мысли, что я сама своими руками отняла у внука единственное, что вытащило его из скорлупы.
Через десять дней случилось то самое утро со стуком в окно.
Сначала я подумала, что это ветка — у нас черёмуха как раз на уровне кухонного стекла. Но стук повторился, ритмичный и требовательный. Я глянула и обомлела: на подоконнике сидел Фантик и самым деловым образом колотил лапой по раме.
— Максим! — заорала я так, что внук скатился с кровати, не разбирая дороги. — Он вернулся!
Фантик не просто вернулся. Он вошёл в дом, как к себе, по-хозяйски обнюхал корзину, в которой жил, и положил перед Максимом принесённый с собой жёлудь. Внук опустился на корточки, протянул руку, и белка тут же запрыгнула на ладонь, требуя угощения.
С того дня жизнь перевернулась. Каждое утро, ровно в семь, Фантик стучал в окно. Иногда с жёлудем, иногда с маленькой сосновой шишкой, а однажды приволок фольгу от шоколадки, выуженную из чьей-то недонесённой до урны упаковки. Внук со смехом забирал «подарок» и выдавал плату — орехи, семечки, кусочки сушёных яблок.
Фантик совершенно очеловечился. Позволял чесать пузо, засыпал у Максима на плече, пока тот читал, и с завидным упорством пытался помочь ему собирать лего. Правда, «помощь» обычно заключалась в попытках утащить яркие детальки куда-нибудь за холодильник — но это никого не волновало. Главное — внук смеялся. Он снова носился по двору, таскал Палычу какие-то доски для кормушек и сам, без напоминаний, пил лекарства, за которыми раньше приходилось гоняться по всему дому.
Через пару месяцев дочь приехала на выходные и просто встала в дверях, не узнавая собственного ребёнка.
— Мам, это точно мой сын? — она выронила сумку, глядя, как Максим с гиканьем бегает за рыжей белкой по веранде. — Что ты с ним сделала?
— Я ничего, — я пожала плечами. — Это всё вон тот полосатый реаниматолог.
Невролог на контрольном осмотре была поражена динамикой. Мы приехали в поликлинику, и Максим, пока ждал очереди, успел нарисовать целый комикс про Белку-ниндзя, разговориться с охранником и собрать из магнитного конструктора какую-то невообразимую башню.
— Шесть месяцев, — врач просматривала снимки и поджимала губы. — Обычно на такое восстановление уходит минимум полтора года. Вы точно ничего не меняли в терапии?
— Точно, — Максим за меня ответил. — Просто у меня теперь есть личный рыжий доктор.
К осени Фантик явился не один. В одно октябрьское утро я услышала какой-то подозрительный сдвоенный стук по стеклу. Выглянула и увидела на подоконнике две рыжие морды. Рядом с нашим охотником за орехами сидела белка поменьше и чуть светлее, с пушистым серебристым хвостом. Она нервно дёргалась, пряталась за Фантика и косилась на меня с явным недоверием.
— Ба, он, кажется, женился, — Максимка прыснул и осторожно приоткрыл створку.
Фантик шагнул на подоконник и что-то стрекотанул своей спутнице. Та, помедлив, перебралась внутрь, обнюхала Максимовы кроссовки и немедленно утащила со стола забытую с вечера сушку. Внук назвал её Снежкой — за серебристую шерсть и белый кончик хвоста.
С тех пор беличье нашествие стало двойным. Они приходили то вместе, то порознь, таскали орехи и устраивали шорох в старой корзине, которая окончательно перестала быть бельевой и превратилась в их загородную резиденцию. Максим штудировал в интернете, чем кормить белок, когда они живут на два дома, и какие игрушки им лучше давать, чтобы не сгрызли проводку.
В конце ноября случилось то, что я запомню на всю оставшуюся жизнь. За окном мело, мы с Максимом сидели на кухне и лепили пельмени, когда Фантик забарабанил в стекло так громко и отчаянно, что я подскочила на стуле. Он не просто стучал — он метался по подоконнику, пронзительно цокал и кидался на створку.
— Что-то стряслось, — выдохнул Максим и первым бросился в прихожую за курткой.
Я накинула пуховик прямо поверх фартука. Фантик, как только мы вышли на крыльцо, рванул через сугробы, поминутно оборачиваясь и цокая — мол, скорее, ну что вы тащитесь! Привёл он нас к старому дубу за забором, где в прошлом году Палыч хотел спиливать засохшие нижние ветки, да так и не собрался.
У корней дерева, в небольшой ложбинке, едва прикрытая ветками и пожухлой листвой, лежала Снежка. Она тяжело и часто дышала, глаза блестели лихорадочно, вся шёрстка была мокрая, будто она провалилась в ледяную лужу, а рядом, слепо тычась носиками в холодный мех, копошились два крошечных голых бельчонка.
— Господи, — я схватилась за телефон и набрала Палыча. — Дядь Палыч, тут беда. У нас белка роженица умирает. Что делать?
Бывший егерь явился через пять минут с большой картонной коробкой, выстеленной старым полушубком.
— Истощение, обезвоживание и стресс, — он коротко осмотрел Снежку и осторожно переложил её вместе с малышами в коробку. — Роды тяжёлые прошли, не иначе. Её бы к ветеринару, да в такую погоду до города не доехать. Попробуем сами выходить.
Неделю мы жили как в тумане. Я поила Снежку тёплым козьим молоком и разведёнными детскими смесями, которые по совету дочкиной подруги-педиатра оказались пригодны и для осиротевших бельчат. Максим дежурил у коробки, наладил туда тёплую грелку и каждые два часа менял остывающую воду на горячую. Фантик почти безвылазно сидел на бортике, перебирал лапками и временами тихо насвистывал что-то на своём беличьем, будто успокаивал подругу.
Палыч заходил каждый вечер с бутылкой домашнего самогона и говорил одно:
— Если переживут эту ночь — выкарабкаются.
Они пережили. Снежка пошла на поправку, у неё появилось молоко, и бельчата, которых мы с Максимом нарекли Фунтиком и Кисточкой, начали стремительно набирать вес. Сначала они были совсем лысые и розовые, потом покрылись коротким пушком, и наконец один из них открыл глаза — крохотные бусинки, уставившиеся прямо на склонившегося над коробкой Максима.
— Бабуль, он на меня смотрит. Он меня видит! — внук чуть не плакал от умиления.
Через месяц всё беличье семейство под бдительным присмотром Палыча вернули в дупло на том же дубе. Но каждое утро на моём подоконнике теперь можно было наблюдать настоящий парад: два крупных рыжих зверя и двое подрощенных разбойников караулили момент, когда на кухне зажжётся свет и откроется заветная форточка.
Весной Максим пошёл в третий класс, и классная руководительница на собрании даже не поверила, что это тот самый мальчик, которому полтора года назад прочили домашнее обучение и долгую реабилитацию. Он сдал нормативы по физкультуре, записался в кружок юннатов и всерьёз заявил, что будет ветеринаром.
Сейчас я стою на кухне, смотрю, как Фантик и Снежка в два счёта расправляются с оставленной для них горкой орехов, и Фантик, закончив, вскидывает голову. Пробежав по столу, он запрыгивает прямо на плечо к Максиму. Снежка следует за ним. Мальчишка хохочет, изворачивается, пытается удержать обоих разом, а они ловко обшаривают его карманы в поисках припрятанного лакомства. За окном заливается соловей, пахнет черёмухой и свежескошенной травой.
На кухонном столе, в старой сахарнице, среди недоеденных печений, лежит сегодняшний подарок Фантика — здоровенная еловая шишка, перепачканная смолой. Я молча беру её, верчу в ладонях и кладу обратно к печеньям.
