Дождь зарядил ещё с утра, но к вечеру перешёл в мокрый снег. Мы с Назаром вышли из музыкальной школы на Салтовском шоссе, и сын сразу потащил меня к троллейбусной остановке, где пахло горелым маслом и луком. Я хотела домой, но он упирался ногами в лужи, требовал «хот-дог, как у пацанов». В кошельке у меня лежала синяя купюра в сто гривен и двадцать пять мелочью. Я сдалась.
Ларёк стоял на углу, у сломанного фонаря. Пока продавщица в жёлтом фартуке поливала булку кетчупом, Назар вырвал руку и побежал за угол.
— Мам, смотри! — закричал он. — Там я уже ем!
Я обогнула ларёк и замерла.
Под фонарём, в луже, стоял мальчик. Лет семи. Мокрая вязаная шапка сползла на одно ухо. Он держал хот-дог обеими руками и откусывал большими кусками. У него над правой бровью темнела та же родинка, что у Назара. Тот же разрез глаз. Та же манера вытягивать нижнюю губу, когда жуёт.
Я узнала бы его из тысячи.
— Марко, домой! — раздалось сбоку.
Из-за ларька вышла Дарья. Сестра моей матери. В сером пальто с чужого плеча, в руках — сумка с батоном и пакетом молока. Она подхватила мальчика за капюшон и потащила к переходу. На меня не посмотрела.
— Мама, почему он такой же? — спросил Назар и потянул меня за рукав.
Я не ответила. Я смотрела, как Дарья уводит Марко в темноту, и в голове у меня стучало одно: он жив. Мой второй сын жив. Которого я «похоронила» на третьи сутки после кесарева, не увидев ни гроба, ни могилы.
Дома я не могла найти себе места. Разулась в прихожей, так и не сняв мокрую куртку. Назар уже сидел у телевизора, щёлкал каналы. Я налила себе холодного чая из чайника, попробовала — он был с утра, отдавал смородиной. Потом набрала мать.
— Дарья взяла из роддома моего сына, — проговорила я, когда она сняла трубку.
Она дышала в телефон.
— Ты что несёшь? — ответила мать. — У Дарьи своих нет, вот и взяла под опеку.
— Какую опеку? — я перешла на крик. — В моей выписке из роддома написано: двойня. А в свидетельстве о смерти — прочерк. Где второй ребёнок?
Мать вырубила вызов.
Тогда я поехала на Холодную гору. Трамвай №23е подпрыгивал на рельсах, по стёклам текло. Я сидела у окна, сжимала в кармане пустой пакетик из-под конфет «Рошен» — на случай, если доведётся взять образец. Сошла на конечной у старых гаражей. Дом Дарьи стоял третьим по переулку: зелёная калитка, забор из ржавого профнастила, во дворе лаяла цепная собака.
Я заглянула в щель. Марко сидел на корточках у порога и катал по бетону жёлтый грузовик. Рядом стояла грязная миска, валялась пустая пластиковая бутылка. Пёс — здоровенный лохматый кобель — рванулся к калитке, захлёбываясь лаем. Марко поднял голову и увидел меня. Я ему улыбнулась. Он подошёл ближе.
— Ты — тётя из ларька? — спросил он.
— Я Оксана, — ответила я. — А у тебя есть брат?
Он нахмурился.
— Нет.
— Есть. У тебя есть брат. Он сейчас со мной приехал.
Я показала на Назара, который стоял за моей спиной и мял в руках шапку. Марко уставился на него.
— Это я, — сказал Назар. — Ну, почти.
Марко отступил на шаг. Калитка распахнулась. На пороге выросла Дарья с полотенцем через плечо. Увидела меня — и перекрыла собой проход.
— Пошла отсюда, — сказала она. — Я вызову полицию.
— Вызывай, — ответила я. — И расскажешь, как восемь лет назад увезла из роддома второго ребёнка. Я подам в суд.
Дарья побледнела. Она схватила Марко за шиворот и втолкнула в сени.
— Он мой сын! — рявкнула она. — По документам мой. Ты ничего не докажешь.
— Уже доказываю.
Я развернулась и пошла к трамваю. В кулаке у меня был скомканный фантик от конфеты, который Марко выбросил в щель, когда я с ним говорила. Я видела, как он выронил его. Фантик был липкий, с прилипшей к фольге слюной. В лаборатории сказали: «Хватит».
Я записалась к юристу на Сумскую. Пані Светлана, женщина лет пятидесяти, с острым карандашом и кипой папок на столе, выслушала меня, не перебивая. Потом постучала карандашом по столу.
— Для начала — генетическая экспертиза. Берём образец вашего мальчика и того. Если родство подтвердится, подаём иск об оспаривании материнства Дарьи и установлении вашего. Пошлина — тысяча двести четырнадцать гривен. Сама экспертиза — четыре тысячи восемьсот. Тянуть нельзя: если Дарья вывезет ребёнка за границу, вернуть будет очень сложно.
Я положила на стол паспорт и две синие сотки за консультацию.
— Деньги есть, — сказала я. — Только сделайте так, чтобы его не вывезли.
— Сначала суд наложит запрет на выезд. Я подготовлю ходатайство. Вы принесёте документы из роддома?
— Принесу.
Я выложила из сумки папку: старая выписная карта, моя медицинская справка о кесаревом, две фотографии новорождённых из палаты. Светлана листала их, а я смотрела на чёрно-белый снимок, на котором были два кулёчка, и в горле стоял ком. Я не могла вспомнить, как их звали в первые сутки. Потому что мне не дали.
Через три дня Дарья объявилась у моего подъезда. Я возвращалась с работы, и она шагнула из темноты, как кошка. В руках у неё был мобильник с открытым сайтом автобусных билетов «Варшава».
— Слушай сюда, — сказала она. — Собираю Марко и уезжаю в четверг. К сестре, под Варшаву. Ты не найдёшь нас ни через суд, ни через полицию. Отступись, пока я добрая.
Я посмотрела на телефон. Там горели цифры: рейс 08:15, два билета.
— Тогда я успею раньше, — ответила я.
В тот же вечер Светлана отнесла в суд ходатайство о временном запрете выезда. Судья поставил штамп в половине одиннадцатого, за пять минут до закрытия канцелярии. Запрет вступил в силу с утра. Ксерокопию я бросила Дарье в почтовый ящик.
Судебное заседание назначили через месяц. Дарья наняла адвоката, мать притащила справку о том, что у неё гипертония, и сидела в первом ряду, перебирала чётки. Я не поздоровалась с ней. Назар остался у соседки, ждать я не могла.
В зале было душно, батареи шпарили, окно не открывалось. Судья — мужчина с седыми усами — попросил встать.
— Рассмотрев материалы дела, показания свидетелей, результаты молекулярно-генетической экспертизы, суд установил: Козуб Марко, семь лет, и Гнатюк Назар, семь лет, являются родными братьями. Биологической матерью ребёнка является Гнатюк Оксана Викторовна. Решение об установлении материнства удовлетворить. Свидетельство о рождении, выданное на имя Козуб Дарьи, аннулировать.
Дарья вскочила. Адвокат дёрнул её за рукав.
— Я десять лет его растила! — крикнула она. — Он называет меня мамой! Вы отдаёте его чужой женщине!
Судья постучал молотком.
— Суд не передаёт ребёнка «чужой женщине», — устало произнёс он. — Суд восстанавливает права его матери.
Мать встала с первого ряда и вышла, громко хлопнув дверью. Я не смотрела на неё. Я смотрела на решение. На синюю печать. На номер дела. На десять листов, в которых всё было расставлено по местам.
В понедельник я поехала в РАГС на Пушкинской. Заняла очередь в окошко №4, заплатила пошлину — двести пятьдесят гривен. Через неделю мне выдали новое свидетельство о рождении. В графе «Мати» стояло: Гнатюк Оксана Викторовна. В графе «Дитина»: Гнатюк Марко Оксанович.
В субботу утром я приехала на Холодную гору. В этот раз не одна — с Назаром и с участковым. Дарья открыла калитку и застыла. Во дворе Марко играл с собакой. Увидел меня, потом Назара, и у него задрожала нижняя губа.
— Я к маме? — спросил он Дарью.
Дарья стояла, вцепившись в калитку.
— Ты поедешь с нами, сынок, — сказала я спокойно. — Мы тебе всё объясним.
Дарья бросилась в дом, вынесла сумку с вещами. Поставила у порога.
— Ты его не полюбишь так, как я, — сказала она мне в спину.
Я передала ей лист бумаги.
— Это график встреч. По субботам, с десяти до четырёх. Ты можешь звонить ему каждый вечер с семи до восьми.
Она не взяла. Лист упал в лужу у её ног. Тушь на её ресницах потекла, но голос был ровный.
— Не нужен мне твой график.
— Нужен, — ответила я. — Захочешь его видеть — приедешь.
Я взяла Марко за руку. Назар шёл с другой стороны. Мы втроём сели в трамвай №23е. Марко сидел у окна, прижав к коленям жёлтый грузовик.
— А вы правда моя мама? — спросил он, когда трамвай выехал на мост.
Я достала из внутреннего кармана сложенное вчетверо новое свидетельство. Протянула ему.
— Вот. Тут написано: мать — Гнатюк Оксана Викторовна.
Он долго смотрел в бумагу. Потом поднял глаза на Назара — тот спал с открытым ртом, уткнувшись мне в плечо. Марко сунул свидетельство обратно мне в руку.
— Ладно, — сказал он. — А собаку Дарьи можно будет в субботу навестить?
Я засмеялась. Слёзы душили.
— Можно. Каждую субботу.
Трамвай дёрнулся на стрелке. В окно летели мокрые листья и свет придорожных фар. Я прижала к себе двух мальчишек и не оглядывалась. Позади, у зелёной калитки, так и осталась стоять Дарья с неподнятым листком из лужи. Утром следующего дня мать позвонила мне шесть раз. Я не взяла трубку ни разу. Потом набрала Светлану и попросила отправить ей копию решения. «Чтобы знала», — сказала я.
