Город Львов, июльская духота, а у меня смена заканчивалась в одиннадцать. Работаю диспетчером такси, за день наговоришься так, что язык опухает, а дома — тишина и два кота, которым на мои разговоры плевать. Вот и весь мой интерес — до квартиры добраться, тапки надеть и ледяного кваса из холодильника.
И в тот самый день, когда я собирался сдать смену, позвонила тётка из пригорода. Та, что обычно заказывает машину к семи утра по средам — на рынок, с порожними сумками и вечной претензией, что я приехал на четыре минуты раньше.
Но звонок был не по расписанию.
— Такси вызывали? — спрашиваю.
— Не вызывала. Но мне нужно, чтобы вы привезли ветеринара.
Я аж палец с кнопки вызова снял.
— Я не ветеринар, я водитель.
— Знаю. Ветеринар работает в клинике на Левандовке. Подберёте его и привезёте ко мне на дачу. Собаку мою кто-то сбил.
Голос у неё был такой ровный, будто она говорила о сломанном навесе. Но я за двенадцать лет в такси различаю, когда человеку плохо. У таких голосов особая пустота.
— Адрес, — говорю.
Она продиктовала, и я поехал сначала за ветеринаром — молодым парнем с чемоданом, от которого пахло спиртом и хлоркой, — а потом на ту дачу.
Её зовут Весна. Этим летом ей восемьдесят три. И у неё есть пёс по кличке Рекс.
Пока врачишка возился на заднем сиденье, я подумал, что Рекс — кличка для овчарки. А этого пса я знал: рыжая смесь, одно ухо не стоит, хвост кольцом по самым же причинам. Его все в посёлке знали.
Три года назад сын Весны притащил этого пса с трассы. Она, как рассказывали, полгода с ним не разговаривала. Вся её дача — это же не дача, это картина. Грядки по линейке, черешня побрызгана дважды за лето, дорожка из старой плитки начисто выметена, яблоки на компот рассортированы по вёдрам ещё на ветке. Человек такого устройства рядом с неухоженным псом не может просто так ужиться. Я сам видел, ещё в первую весну: идёт она по своей дорожке, в руке лейка, а сбоку плетётся это рыжее недоразумение, и заденет хвостом пион, и чихнёт от тряпки с удобрением. И лицо у неё при этом — строгое, но не злое.
Ветеринар звякнул замком чемодана.
— Вы бы поменьше по кочкам, — говорит. — У него перелом задней лапы.
— Я по мосту, — говорю. — По кочкам последний раз в зерновозе ездил.
Весна встретила нас у калитки. Со спины — сухая, маленькая, в несвежем платке, из-под которого торчат седые волоски. Возле ноги, не поворачиваясь к ней затылком даже на звук моей машины, лежал Рекс.
— Жди, — будто ему.
Рекс не выл. Просто подтянул передние лапы к груди и смотрел.
Весна провела ветеринара к сараю, у которого на боку висел пучок сушёной ромашки, прикрученный проволокой. Я закурил у калитки и услышал, как в сарае звякнул чемодан, как ветеринар попросил воды и как Весна ответила кому-то в доме, что скоро.
Из дома вышла её невестка. У неё было заплаканное лицо и в руке телефон с включённой камерой — видно, снимала для мужа. Она назвала Рекса «наш мальчик» и тут же поймала на себе взгляд свекрови.
— Не сглазь, — сказала Весна.
Рекс сломал лапу, когда влез под машину соседа.
Сосед этот — Валерий Павлович, мужик под шестьдесят, с дачей через забор. И у них с Весной давняя война. Только не из-за шума, не из-за забора, не из-за воды.
Из-за собаки.
Валерий Павлович считал, что псу на даче не место. Каждый раз, когда Рекс оказывался в проулке между участками, сосед выходил с вилами и стоял, пока пёс не уйдёт.
А в то утро, как мне рассказали, Рекс перебежал за ласточкой. Не за курицей — за ласточкой. Смешно, но именно за ней. Туман в тот день стоял тяжёлый, как молоко из пакета, который забыли закрыть. Валерий Павлович возвращался с рыбалки, на скорости. Рекс отскочил, но не до конца.
Мелочь, да?
Если бы у него были права на этот проулок — но у него такие же четыре сотки, как у Весны. И всё.
Ветеринар наложил шину за сорок минут. Обошлось без операции. Рекс лежал на подстилке в сарае и глядел на меня через порог. В зрачках у пса стоял двор, а во дворе — Весна, которая отдавала врачу не четыреста гривен и не пятьсот, а деньги, свёрнутые вчетверо, из кармана передника.
Я знал, сколько это стоило. У самого мать после инсульта, знаю, как выходят эти деньги из рук — медленно и необратимо, как песок из дырявого кармана пиджака.
— Подвезти вас обратно? — спросил я ветеринара.
Весна повернулась ко мне. Глаза у неё — светлые, как у всех, кто жил в сырых домах у реки, с морщинками-лучиками, какие бывают от привычки смотреть на дорогу, а не на себя.
— Зайдите в дом, — сказала она.
Я не понял зачем. Зашёл.
В доме было прохладно. Пахло сухими яблоками и воском. На стене, над буфетом, висел чёрно-белый портрет мужчины с такими же морщинками у глаз, как у неё, но не вокруг глаз, а на лбу.
— Это мой Дмитрий, — сказала Весна. — Построил этот дом. И забор, на который всем наплевать, тоже он.
Она открыла ящик комода и достала папку, перетянутую бельевой резинкой.
— В половине двенадцатого позвоните мне, — сказала она. — Когда в город вернётесь.
— Зачем?
Весна вынула из папки лист, сложенный втрое.
— Чтобы я не передумала.
Я отвёз ветеринара молча. Он в машине снял халат, закурил в окно и сказал: «Собак сбивают либо слишком быстро, либо слишком зло. Этот сосед быстрый».
В одиннадцать сорок я позвонил Весне. Она сняла трубку после третьего гудка.
— Послезавтра суд, — сказала она. — Сосед на нас подал, что Рекс живёт в самовольной постройке. Хочет, чтобы пса убрали с участка или чтобы мы перенесли сарай. А сарай стоит на границе, — она помолчала. — Вы пересчитайте. Последняя цифра в договоре дарения, семьсот четыре. Я заплачу за его постройку на два сантиметра левее, чем он хочет. Если в бумагах это есть.
Я пересчитал.
— Есть.
— Вот и ладно. — Она хмыкнула. — Пусть подаёт.
Это последнее, что я тогда слышал её голос.
Утром в пятницу я проезжал мимо их проулка, потому что один раз в год туда забираются свежие белые грибы — тут их собирают прямо по обочине, у самых канав.
Возле калитки стояли двое. Весна с метлой в руке, а по ту сторону межи — Валерий Павлович. В руках у него был телефон, он на что-то указывал пальцем, но у самой калитки лежал Рекс. С поджатой лапой в белом бинте.
Я скинул скорость. Окно было приоткрыто, и я услышал, как Весна произнесла:
— Послезавтра, значит, суд.
Валерий что-то ответил про незаконный забор.
А Весна перевернула метлу щёткой вниз и оперлась о неё, как опираются не для опоры, а чтобы руки было чем занять.
— Вы посмотрите на него, — сказала она. — Он уже не может бегать. За это я вам спасибо не скажу.
Не знаю, что там было дальше. Я проехал.
Вечером мой друг, который живёт через два дома от Весны, позвонил, чтобы занять денег. Я не дал, и он, чтобы не молчать в трубку, рассказал новость: его пёс покусал Валерия Павловича, когда тот полез на участок переставлять колышки.
— А у Весны нет пса, — говорю. — У неё немец-недомерок с гипсом на лапе.
— Не покусал, — поправился он. — Тявкнул. И Валерий наступил на борону, которую она положила вдоль тропинки. Лежит теперь с больной лодыжкой, но в суд всё равно принесёт шесть заявлений.
А в понедельник суд ничего не решил. Валерий не пришёл. Прислали бумагу: у него больничный до конца сезона, и он просит перенести слушание на октябрь.
Весна, говорят, вышла из зала и постояла у входа минут пять, пока не подъехало такси. Она села на заднее сиденье и ехала с открытым окном, подставив лицо горячему воздуху.
А через неделю на её калитке появилась новая табличка.
Раньше там было жестяное, ещё от мужа: «Острожно, злая собака». Кто-то из детей ещё в девяностом поправил мелом: «Осторожно, злая собака». Поверх мела так и не закрасили.
Теперь висит пластиковая, с гравировкой.
«Осторожно. Собака во дворе. Пёс лечится. Соседями быть не обязаны».
Рекс до сих пор хромает. На повороте лапа дрожит, как ветка в марте. Но ходит теперь по тропинке, которую протоптал сам, — от сарая к калитке и обратно, ровно двадцать шесть шагов. Я как-то проезжал и посчитал, пока он шёл.
А Валерий Павлович, когда оклемался, прибил со своей стороны к забору — не к её, не к их, а к тому, что построил муж Весны, — объявление. Крупно, на принтере:
«Продаю гараж. Торг».
Не знаю, зачем он его туда прибил. Может, чтобы все видели: он всё ещё здесь.
А может, просто ему стало тесно на своих четырёх сотках, среди колышков, которые он так и не вбил, потому что ещё в июне на спор с соседом из-за трёх сантиметров межи его «Лада» перестала заводиться. С бензонасосом что-то.
Так вот при чём здесь Рекс и «Лада» соседа.
Рекс — живой повод. А «Лада» — это уже не моё дело. Мне за счётчик смотрят, не за заборы.
Когда я проезжаю мимо той калитки, Весна кивает мне из окна. И рука её — не на стекле, не поднята, не сжимает штору. Просто лежит на подоконнике, как у человека, который давно никому не должен, но по-прежнему всё считает.
Двадцать шесть шагов Рекса — я знаю. Семьсот четыре в договоре — тоже. Четыреста гривен, которые она отдала за гипс, — не моя история, но я её запомнил.
У водителей так: запоминаешь не слова, а свет. И вот этот свет — зелёный от мокрого яблоневого листа, падающий на неструганую доску калитки весной, — он у неё теперь будет ещё долго.
А тапки, квас и коты… Подождут.
