У окна кухни на седьмом этаже, в спальном районе Каменца-Подольского, стоял июльский зной такой, что даже герань на подоконнике поникла. Марина Ковальчук третью неделю ходила на костылях — перелом голени, гипс до колена, и травматолог из районной поликлиники говорил ей прямо: «Никаких нагрузок. Нога должна срастись как положено, иначе будете хромать всю жизнь».
Муж, Богдан, эти слова пропустил мимо ушей.
За неделю до своего сорокалетия он объявил ей это за ужином, между делом, будто речь шла о списке покупок:
— Позвал тридцать человек. У родителей на даче, там же бассейн есть. Столы, закуски, горячее — всё на тебе, я рассчитываю.
Марина отложила вилку.
— Богдан, у меня нога сломана. Я на костылях. Может, ресторан? Или хотя бы кейтеринг закажем, у нас же есть отложенное на отпуск…
— Отложенное трогать не будем, — отрезал он и махнул рукой, будто отгонял муху. — Ты же не при смерти. Сядешь на табуретку и будешь готовить сидя. А насчёт «дома тихо посидеть» — забудь, мне нужен нормальный праздник, а не эти твои скучные посиделки с борщом на четверых.
Она пыталась объяснить снова — про то, что стоять у плиты часами на одной ноге физически невозможно, про то, что даже нарезать овощи на костылях — задача с риском упасть. Богдан слушать не стал. Кейтеринг он назвал «баловством», а разговор закрыл фразой, что «жена должна быть там, где она нужна».
В день рождения Марина встала в половине пятого утра. За окном ещё темнело небо над крышами старого города, вдалеке смутно угадывалась башня Ратуши — она эту панораму помнила с детства, отсюда же родом. По местному радио, которое включила для фона, крутили старые песни, и диктор между делом напомнил про завтрашний прогноз — тридцать два градуса, значит, к вечеру бассейн будет забит гостями до отказа.
Она готовила весь день. Присаживалась на табурет, резала, помешивала, вставала, опираясь на костыль, снова опускалась. Свободной рукой держала половник, второй упиралась в столешницу. Салаты, мясо на мангал, три вида закусок, домашний узвар и лимонад в трёхлитровых банках — всё сама, без остановки, потому что Богдан с самого утра уже плескался в бассейне с приехавшими друзьями и на кухню даже не заглядывал.
К обеду у неё онемела здоровая нога от постоянного переноса веса, а загипсованная гудела так, что хотелось лечь на пол и не шевелиться. Она не легла — донесла последний поднос с шашлыком до стола во дворе, хотя каждый шаг на костылях по неровной тропинке между грядками отдавался в колене.
Свекровь, Оксана Григорьевна, приехала к обеду — с опозданием, потому что задержалась у соседки, которая как раз окотила кошку и раздавала котят всей улице. Войдя на кухню за забытой сумкой с подарком, она застала невестку одну — растрёпанную, взмокшую, с половником в руке и костылём, прислонённым к холодильнику.
— А ты почему здесь одна возишься? — спросила она, ещё не понимая масштаба происходящего.
— Богдан попросил всё приготовить сама. Тридцать человек же, — коротко ответила Марина, не поднимая головы от кастрюли.
Оксана Григорьевна замолчала, побледнела, будто с неё резко сошла краска, потом развернулась и вышла из кухни, оставив дверь приоткрытой.
Минут через десять со двора донёсся крик — громкий, злой, мужской. Марина, опираясь на костыли, доковыляла до выхода на террасу.
У бассейна стояла вся компания — человек тридцать, кто в шезлонгах, кто с бокалами в руках, все явно растерянные. Богдан стоял посреди двора, красный то ли от солнца, то ли от стыда, а перед ним — его мать, с телефоном в руке.
— Мама, ты что творишь?! — заорал он.
Оксана Григорьевна, не повышая голоса, но так, что услышали все, произнесла:
— Я только что позвонила в кейтеринговую службу и оплатила им доставку стола на завтра — для гостей, которые действительно уважают тех, кто на них работает. А ещё я перевела тебе деньги отдельно, ровно на сумму, которую стоило бы заказать этот стол сегодня, — восемь тысяч гривен. Чтобы ты знал, во сколько обходится труд женщины на сломанной ноге, которую ты полдня не удосужился даже спросить, как она себя чувствует.
Она обвела взглядом гостей.
— А теперь я хочу, чтобы все услышали. Сын, я приготовила тебе подарок — путёвку в Трускавец, на двоих, вам с Мариной, чтобы отдохнуть после того, как она с гипсом на костылях накормила тридцать человек. Но я передумала. Путёвка полетит одному человеку — Марине. Одной. Пусть отдыхает там, где её оценят.
У бассейна стало совсем тихо — только вода плескалась о бортик, да где-то за забором лаяла соседская собака, которую все давно привыкли не замечать.
Богдан открыл рот, чтобы возразить, но мать перебила:
— И ещё. Ты весь день сидел с гостями, а я стояла на кухне рядом с ней последние полчаса и резала лук, потому что мне стыдно было смотреть, как невестка на одной ноге таскает подносы. Стыдно, Богдан. Слышишь меня?
Он не нашёлся, что ответить. Кто-то из гостей неловко закашлялся, кто-то полез за телефоном, будто вспомнил срочный звонок.
Марина стояла в дверях террасы, опираясь на костыли, и не произносила ни слова — не от растерянности, а потому что ей нечего было добавить к сказанному.
Через два дня, когда гипс ещё оставался на ноге, она позвонила знакомому юристу, с которым когда-то вместе училась в университете, и попросила составить брачный договор о раздельном владении имуществом — квартира, которую они с Богданом купили в ипотеку, была оформлена на неё одну ещё до свадьбы, и по совету юриста она перевела оставшуюся часть кредита на себя полностью, исключив мужа из числа созаёмщиков. Заодно закрыла общий счёт в банке, на который до этого поступала её зарплата преподавателя музыкальной школы, и открыла отдельный, куда попросила бухгалтерию переводить деньги впредь.
Богдану она отдала копию документов в папке — из тех прозрачных, канцелярских, — без объяснений, положив её на стол рядом с остывшим чаем.
— Это ещё зачем? — спросил он, разворачивая бумаги.
— Затем, что я больше не готовлю на тридцать человек с гипсом на ноге, — сказала она, застёгивая молнию на дорожной сумке. Путёвка в Трускавец лежала сверху, поверх сложенных футболок. — Свекровь сказала — я поеду одна. Я решила, что заслужила ещё и это.
Через две недели она уехала одна, оставив пустую квартиру и мужа с папкой документов, из которой он так и не вынул ни одного листа.
