Я вернулась из Киева на день раньше. Не предупредила. Хотела сделать Тарасу сюрприз — у нас как раз была годовщина, и я собиралась застать его врасплох, увидеть, как он растеряется с букетом лилий в руках, которые я купила на вокзале. Глупо, наверное, для женщины в тридцать восемь, но жить с человеком одиннадцать лет — это как раз про такие глупости.
Ключ повернулся в замке в половине четвёртого, и уже в прихожей я услышала голос Ларисы — свекрови Тараса. Это меня не удивило: у неё был дубликат ключей, она вечно приходила «помочь» и переставляла мои кастрюли. Но тон у неё был такой, что рука с чемоданом замерла.
— Ты чего возишься? Сказала же — соды добавь, а не соли. В твоём-то возрасте мог бы и соображать.
Я сняла туфли и ступила босыми ногами на холодную плитку. Запахло огуречным рассолом, старой тряпкой и ещё чем-то кислым — как в подвале. Из гостиной доносился треск телевизора, канал «1+1», шла какая-то передача про ремонт.
Я заглянула.
И увидела своего отца.
Мирона. Ему семьдесят один. Он стоял на коленях на полу нашей лоджии, согнув спину, и тёр губкой что-то жёлтое, разлитое по плитке. Вокруг него валялись осколки стекла, кожура от бананов, бумажные салфетки. А на диване сидели Лариса и Даша — сестра Тараса — и ели алычу из пиалы.
— Ну что, Мирон, у тебя там ещё не блестит? — крикнула Даша. — Оксана придёт — не узнает свою терраску.
Я прикусила щёку изнутри. Это моя квартира. Куплена на мои деньги. Ремонт делала я — выбирала плитку, ездила в строительный магазин на Промышленную, торговалась за каждую банку краски. А мой отец — человек, который всю жизнь проработал на железной дороге в Гребёнке, который вставал в четыре утра, — стоял на коленях перед чужой лужей, как нанятый.
Чемодан выскользнул у меня из рук и грохнулся об пол.
— Ой… Оксана! — Даша подскочила. Алыча у неё с ладони скатилась на покрывало.
— Здравствуй, дочка, — тихо сказал отец и стал подниматься. Колени у него хрустнули так, что я передёрнулась.
— Сядьте, — бросила я Ларисе и Даше, не глядя на них. Потом подошла к отцу и взяла его под руку. — Пап, пойдём.
— Оксано, я зараз… тут трошки розлилось.
— Я сказала: пойдём.
Я увела его в спальню и закрыла дверь. Он сел на край кровати, и тут я заметила, что руки у него трясутся. Не от старости. От страха.
— Па, что случилось? — я присела перед ним на корточки.
Он вытащил из внутреннего кармана ветровки сложенный вчетверо лист бумаги. Протянул мне.
— Оксано… ты ведь не сидишь под следствием?
Я перечитала строки три раза, потому что они не укладывались в голове.
Это была бумага на передачу права распоряжения домом. Нашим домом в Вербивке, где я выросла. Там было написано, что Мирон Коваленко добровольно передаёт земельный участок и жилой дом по адресу Вербивка, провулок Тихий, 9, в доверительное управление сроком на шесть месяцев для «обеспечения обязательств, связанных с судебным производством». И подпись отца. И печать нотариуса.
— Он позвонил мне неделю назад, — зашептал отец. — Сказал, что тебя обвиняют в какой-то финансовой махинации на работе. Что тебе грозит до восьми лет. И что если я подпишу эту бумагу, то дом как бы пойдёт в залог, и за это адвокат возьмётся замять дело. Но подписывать надо быстро, пока не поздно.
— Он? — переспросила я. — Тарас?
— Он сказал — не звонить тебе. Мол, у тебя телефон на прослушке. Мол, если кто-то узнает, что я с тобой общаюсь, всё пропало. И я… — отец закрыл лицо рукой. — Я же поверил, Оксано. Я так злякався, що й руки не тримали.
Я обняла его. Слёзы были где-то под горлом, но я знала: если сейчас заплачу, он вообще развалится.
Встала. Прошлась по комнате. В зеркале на дверце шкафа — женщина с тёмными кругами под глазами, в мятой блузке, босиком. Муж этой женщины последние полгода тихонько переводил мои деньги на счёт своей матери. Платил за съёмную квартиру в городе, ночевал то у Ларисы, то у Даши. Врал про заказы в сервисе по ремонту ноутбуков. А теперь дотянулся до моего отца.
Я взяла телефон. Нашла в контактах Софию — она юрист, мы вместе учились, потом она вела дела моей фирмы. Написала: «Срочно. Папе дали подписать бумагу на дом в Вербивке. Тарас всё это устроил. Нужен арест документа сегодня, до того как он вернётся домой».
Ответ через две минуты: «Фотографируй всё немедленно и присылай. Постараюсь успеть с постановлением сегодня к вечеру, экстренный порядок из-за возраста отца. Отца выведи из квартиры, чтобы Тарас его не видел. Не звони мужу, веди себя как обычно».
Я сфотографировала бумагу. Потом сняла на видео печать нотариуса. Потом ещё раз перечитала текст и отправила.
— Пап, — я повернулась к отцу, — ты сейчас поедешь домой. Возьмёшь маршрутку до вокзала, потом электричку до Гребёнки. Выйди тихо, через арку, чтобы они не видели.
— А ты?..
— А я буду вести себя так, как будто у нас с тобой ничего не было.
Он ушёл в восемь вечера. Я слышала, как хлопнула входная дверь. Потом вошла Лариса с бокалом белого вина.
— Ну, наконец-то, — она улыбнулась так, будто это её квартира. — А то Даша уже проголодалась.
— Сейчас что-то закажем, — ответила я ровно. — Салат и горячее.
Даша из гостиной крикнула:
— Только не суши! Мне в прошлый раз от них плохо было!
Я села за стол и открыла на телефоне приложение доставки. Заказала еды на шестьсот сорок гривен. Пусть едят. Пусть чувствуют себя дома.
А потом я вышла на балкон, будто покурить, хотя не курю уже пять лет, и позвонила Даше на её собственный номер, стоя в трёх метрах от неё, но за стеклянной дверью, — сказала, что нужно её мнение про торт, отвлекла на пару минут во двор.
Мы стояли у подъезда, среди старых велосипедов и чьих-то забытых санок.
— Даша, — сказала я, — я видела бумагу. Ту, что отец подписал.
Она смотрела в асфальт, ковыряла носком кроссовки шов между плитками.
— Я не знала, что он так сделает. Честно. Тарас сказал — просто formальность, что дом никто не тронет…
— Ты возила бумаги нотариусу?
Она молчала долго. Потом кивнула — один раз, коротко, будто соглашалась не со мной, а сама с собой.
— Возила. Он попросил. Сказал, тебе лучше не знать, чтобы не переживала.
— Даша, это уголовная статья. Мошенничество в отношении пожилого человека. Тарас сядет. И ты вместе с ним, если будешь молчать.
Она заплакала — некрасиво, шмыгая носом, вытирая лицо рукавом кофты. И тогда я отвезла её — не домой, а прямо в райотдел, благо он в двух кварталах, — и она написала заявление как свидетель, назвавшая всё своими словами: кто просил, кто возил бумаги, кто говорил отцу про следствие. Мы вернулись в квартиру к половине одиннадцатого. Лариса ничего не заметила — сидела перед телевизором с остывшим чаем.
Тарас приехал в двенадцатом часу. Позвонил в дверь, хотя ключ у него был. Наверное, не ожидал меня.
— Оксан? — он застыл в прихожей. — Ты… почему так рано?
— Конференцию сократили, — пожала я плечами. — Дай поцелую.
Он поцеловал меня в щёку. От него пахло мятной жвачкой и чужой туалетной водой.
— А где твой отец? — спросил он и оглянулся в коридор, будто искал следы.
— Уехал. Ему стало плохо с сердцем, я вызвала такси.
— Плохо? — Тарас нахмурился. — Так, может, к врачу?
— Уже лучше. Он уехал домой.
Я следила за его лицом. В скулах у него дёрнулся мускул. Он боялся одного — что отец мне всё рассказал.
— Ну ладно, — сказал он, сбрасывая пиджак. — Тогда… я в душ.
Я прошла в гостиную. Лариса уже ушла — я попросила её съездить за тортом, дала триста гривен, и она согласилась на удивление легко. Даша сидела в углу дивана, вжавшись в подушку, и старалась не смотреть мне в глаза. Я села рядом и стала смотреть на дверь ванной.
На журнальном столике лежала папка. Обычная, светло-серая, на резинке. Куплена в канцелярском на Богдана Хмельницкого за шестьдесят гривен. Её принесла София — заехала на пятнадцать минут, пока Тарас ещё был в дороге, отдала мне копию своими руками и уехала обратно в контору готовить оригинал. На папке ручкой было написано: «Заява про вчинення нотаріальної дії щодо житлового будинку, провулок Тихий, 9».
Я открыла её и перелистала страницы. Там было постановление о наложении ареста на дом от девятнадцати часов сегодняшнего дня. Заявление в полицию по статье сто девяносто три Уголовного кодекса — мошенничество в отношении лица пожилого возраста. Копия нотариальной бумаги с подписью отца. И протокол допроса свидетеля — Даши Бондаренко, заверенный следователем два часа назад.
Когда Тарас вышел из ванной, я стояла у окна. Он в полотенце прошлёпал мимо папки, не взглянув на неё.
— Ты чего не спишь?
— Пью чай.
Он налил себе виски. Сел в кресло, взял пульт. Пощёлкал каналы. Остановился на новостях.
— Смотри, курс доллара опять скакнул, — сказал он, как будто у нас был обычный вечер.
Я подошла к столу. Взяла папку. Раскрыла на странице с постановлением.
— Тарас.
— М?
— Прочитай.
Он взглянул мельком. Потом ещё раз. Потом поставил стакан на подлокотник.
— Что это?
— Бумаги. На дом.
— Какой дом? — он поднял бровь.
— Тот, который ты хотел переписать на свою мать.
Он встал. Полотенце сползло на бедро.
— Ты чего несёшь?
— Я всё знаю, — я говорила негромко, но чётко. — Ты сказал моему отцу, что я под следствием. Заставил его подписать бумагу. Дом в Вербивке должен был отойти тебе. Или Ларисе.
— Это бред. Какой-то бред. Отец твой сам всё выдумал!
— Даша написала заявление. Сегодня вечером, пока ты ехал сюда.
Он замер.
— Что?
— Твоя сестра. Я спросила её во дворе, зачем она возила моему отцу бумаги от нотариуса. Она расплакалась и рассказала всю схему. Мы съездили в отделение, и она всё подписала как свидетель.
Тарас побледнел — так, что кожа стала похожа на застывший гипс. Он шагнул ко мне.
— Ты… ты не посмеешь.
— Я уже посмела.
Тогда он схватил папку со стола и рванул её. Бумаги посыпались на пол. Он топтал их босыми ногами, крутил, выдирал страницы.
— Всё. Всё сгорело. Никто ничего не докажет!
Я не двигалась. Просто смотрела, как он уничтожает копии.
Когда он остановился, тяжело дыша, я подошла к тумбе у двери. Выдвинула ящик. Достала телефон.
— Это была копия, Тарас. Я знала, что ты так сделаешь. Оригиналы у Софии, в конторе, под замком. А это — твоя личная память об этом вечере.
Сказала и показала экран телефона. Там был открыт файл — скан с печатью суда. Судья Святошинского районного суда города Киева постановил: наложить арест на жилой дом в Вербивке, провулок Тихий, 9, находящийся в собственности Мирона Коваленко, отца заявительницы. Арест действует с сегодняшнего дня и до завершения следствия.
Потом я нажала на номер.
— София, заходи.
Дверь открылась. София стояла с портфелем, в строгом пиджаке. За ней — двое полицейских в форме.
— Тарас Бондаренко? — спросил один, протягивая удостоверение.
Тарас попятился к окну. Упёрся спиной в подоконник.
— Это… это произвол! — заорал он. — Я ничего не подписывал!
— А вы и не подписывали, — спокойно ответила София. — Вы убедили подписать Мирона Дмитриевича обманным путём. И это статья сто девяносто три Уголовного кодекса. Мошенничество в отношении лица пожилого возраста в особо крупных размерах. Санкция — до двенадцати лет.
Я посмотрела на Тараса. Он хватал ртом воздух, как рыба. Подбородок трясся. Он уже не выглядел мужчиной, который обманывал меня полтора года. Он выглядел как пойманный кот.
— Собирайте вещи, — сказали полицейские.
— Оксана, — прошептал он. — Ты же не… Я же… Я просто хотел, чтобы у мамы был дом. Она же старенькая…
Я не ответила. Подошла к шкафу, вытащила его пиджак. Протянула ему.
— Надень. Прохладно.
Его вывели из квартиры. Даша сидела в углу дивана и плакала уже без остановки, обхватив колени руками. София задержалась в прихожей.
— Поехали со мной? — спросила она.
— Нет. Я папе позвоню.
Я закрыла за ними дверь. Прошла в спальню, села на кровать, где ещё сегодня днём сидел мой отец, и набрала его номер.
— Пап, это я. Всё закончилось.
— Что? — голос у него был осипший.
— Тараса забрали. Дом под арестом до суда. Но это защита. Он не сможет его продать или заложить. Никто не сможет.
Пауза. Я слушала, как по ту сторону ветер шумит в проводах.
— А як ти сама, Оксано? — спросил он.
Я вытерла щёку рукавом.
— Жива. Завтра приеду. Привезу торт и новую губку для пола.
Отец засмеялся. Так, как смеялся, когда я была маленькой и падала с велосипеда, а он поднимал меня и говорил: «До свадьбы заживёт». Я слушала его смех и смотрела в окно на осколки стекла, которые так и остались лежать у лоджии. Утром вымету. Сначала — звонок отцу, уже сделан.
