Меня зовут Роман, мне сорок один, и я почти год как не сплю нормально — с тех пор, как Оксана переписала мастерскую на племянника.
Расскажу, как это выглядело с моей стороны, потому что со стороны тёщи это, наверное, звучало совсем иначе.
Я пришёл в этот сервис в двадцать девять лет — механиком, без диплома, только руки и упрямство. Хозяин, отец Оксаны, Григорий Павлович, взял меня почти из жалости: тогда закрылся завод в Белой Церкви, где я работал, и мне некуда было деваться. Через два года я женился на его дочери. Ещё через три он умер от инфаркта прямо в яме под "Ланосом" — и мастерская осталась висеть в воздухе: формально она была на нём, а фактически всё держалось на мне.
Я не требовал бумаг. Мне казалось — зачем, если мы семья, если я двенадцать лет туда вкладывал всё: заменил ворота, купил подъёмник в кредит, набрал клиентуру по всей Фастовской трассе. Оксана вела бухгалтерию, теща — Валентина Сергеевна — сидела на кассе три раза в неделю, потому что "не могла сидеть дома без дела". Я думал, мы одна команда.
А потом Оксана ушла. Не в скандале — тихо, с чемоданом и папкой документов, которые, как выяснилось, она собирала месяца три. Сказала, что устала быть женой человека, у которого "руки в масле, а голова в телевизоре с футболом". Может, и правда устала — я не спорю, у меня был не сахар характер, и по субботам я действительно смотрел матчи вместо того, чтобы везти её к морю.
Развод прошёл быстро. А через месяц Валентина Сергеевна прислала мне сообщение: "Заезжай, заберёшь личные вещи из подсобки. С понедельника новый управляющий — Дениско, племянник Григория Павловича по материнской линии".
Я перечитывал это сообщение раз пять. Дениско — это парень двадцати трёх лет, который до этого работал курьером в "Новой почте" и разбирался в машинах примерно как я в балете.
Оказалось, что после смерти тестя мастерская официально так и осталась записана на него, а наследство потом переоформили на Валентину Сергеевну как на жену — по закону это было её право, я и не спорил никогда, зачем спорить с роднёй. Просто мне казалось диким, что теперь она, не проработав в сервисе ни дня руками, решает, кто там будет главным.
Я приехал в воскресенье вечером. Дениско сидел в моём кресле — том самом, продавленном, с подлокотником, обмотанным изолентой, — и листал что-то в телефоне.
— Слушай, ты не подумай, я не against тебя лично, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Просто тётя Валя решила, что нужен свой человек. Родная кровь и всё такое.
— Родная кровь двигатель переберёт?
— Ну там же есть Толик, он останется механиком.
Толик — это парень, которого я сам учил три года назад разбирать коробку передач.
Валентина Сергеевна вышла из подсобки с чашкой чая — той самой, в которой всегда варила себе кофе по утрам, с отколотой ручкой, которую я всё собирался заклеить и так и не заклеил.
— Роман, ты ж понимаешь, — сказала она, — Оксана теперь одна с ребёнком, мастерскую нужно кому-то оставить в семье. А ты у нас теперь… как бы это сказать… сторонний.
Сторонний. После двенадцати лет. После того, как я в две тысячи двадцатом году, когда всё встало на карантине, три месяца работал в убыток, лишь бы не растерять клиентов и не увольнять Толика с его двумя детьми.
Я не кричал. У меня просто не было слов — я стоял и смотрел на ворота, которые сам ставил, и думал, что через них меня теперь, получается, выгоняют.
Забрал спецовку, старый радиоприёмник "Океан", который слушал во время работы, и коробку с гаечными ключами — своими, не сервисными. На улице шёл мелкий сентябрьский дождь, и сосед из дома напротив как раз выгуливал свою овчарку, она обнюхала мою коробку и чихнула — глупая деталь, но почему-то именно она застряла в памяти больше всего остального.
Я думал, на этом всё. Ошибался.
Через два месяца мне позвонил Толик — тайком, вечером, шёпотом, будто это военная тайна.
— Рома, тут дело такое. Дениско за два месяца развалил всё. Клиенты уходят пачками — он подъёмник сломал, "Ланос" одной бабушке недоремонтировал и деньги взял вперёд. Люди звонят, спрашивают тебя.
Я сказал: спасибо, что сказал, — и положил трубку. И ничего не почувствовал, кроме усталости.
А ещё через три недели у моего порога — я снимаю квартиру в Василькове, комнату с видом на элеватор — оказалась сама Валентина Сергеевна. В плаще, без зонта, хотя дождь лил как из ведра.
— Роман, мастерская тонет. Дениско я уже отстранила. Клиенты требуют тебя, только тебя. Может, вернёшься? Мы можем оформить тебя директором, зарплата хорошая…
Я слушал её и вспоминал, как двенадцать лет назад она сама подавала мне тарелку борща на кухне и говорила "ты нам как сын". А теперь просила вернуться в качестве наёмного директора в дело, которое я построил своими руками, но которое юридически мне не принадлежало ни на процент.
— Валентина Сергеевна, — сказал я, — у меня для вас новость. Я уже месяц как арендую бокс на Фастовской трассе, в двух километрах от вашей мастерской. Оборудование новое, беру в лизинг. Толик со мной, с понедельника выходит официально, я ему сделал десять процентов доли — договор у юриста уже подписан на этой неделе, отдал сорок тысяч гривен за составление и регистрацию как соучредитель.
Она стояла под дождём и молчала — так долго, что вода уже затекала ей за воротник плаща.
— А как же… мастерская отца Оксаны… там же двенадцать лет…
— Мастерская осталась вам. А двенадцать лет остались со мной — в голове, в руках. Их вы не переоформите ни на какого племянника.
Я не хлопал дверью и не злорадствовал. Просто вежливо попрощался, пригласил её зайти внутрь, обсохнуть, выпить чаю — она отказалась, развернулась и ушла в темноту, к остановке маршрутки.
Через полгода я узнал, что мастерскую на Фастовской трассе она всё-таки продала — какому-то предпринимателю из Ирпеня, потому что содержать её без нормального мастера оказалось некому. А мой новый бокс за это время набрал клиентов больше, чем старый сервис имел за все двенадцать лет — потому что люди, оказывается, ехали не в здание, а к рукам, которые умеют чинить машины и держать слово перед клиентом.
Толик теперь по субботам приносит термос с кофе и ставит на стол рядом со старым радиоприёмником "Океан" — тем самым, я его всё-таки починил, спустя все эти месяцы. Играет какая-то старая эстрада, пахнет машинным маслом и осенним дождём через приоткрытые ворота, и я думаю — не о Валентине Сергеевне, не об Оксане, а о том, что подъёмник в новом боксе работает тише, чем старый, и надо не забыть заказать масло для него до конца недели.
