Я работаю санитаркой в геронтологическом отделении областной больницы Черновцов уже одиннадцать лет. Смена у меня с семи утра до семи вечера, через сутки, и коридор третьего этажа знаю так, что могу пройти его с закрытыми глазами — где скрипит линолеум, где батарея холодная, а где вечно пахнет валерьянкой из ординаторской.
Палата триста два — предпоследняя справа. Там лежит Григорий Ильич. Восемьдесят девять лет, бывший мастер на трикотажной фабрике, до пенсии сорок два года у станка. Руки у него до сих пор крепкие — я это точно знаю, потому что каждое утро он сам застегивает пуговицы на пижаме, хотя пальцы уже плохо слушаются, и уходит у него на это минут пять. Я не помогаю, если не просит. Он не любит, когда помогают без спроса.
В палате у него на тумбочке — три фотографии в рамках из-под конфетных коробок, самодельных, он мне сам рассказывал, что клеил их еще внук, когда учился в четвертом классе. На одной — застолье человек на пятнадцать, длинный стол, кто-то держит гармошку. На другой — молодая женщина в цветастом платке смеется, запрокинув голову. Третья — черно-белая, свадебная.
У него четверо детей. Одиннадцать внуков. Двое правнуков — про них он говорит с особенной какой-то мягкостью в голосе, хотя видел их живьем, кажется, раза три в жизни.
Приходит к нему постоянно только один человек — медбрат Толик с соседнего поста, тот самый, что меряет давление и разговаривает про футбол, хотя это вообще не его обязанность заходить в третий блок. Просто заходит. У Толика смена заканчивается в шесть, а он еще минут пятнадцать сидит у Григория Ильича, травит анекдоты про одесситов. Я сама слышала.
Из родни — по-разному. Старший сын приезжает раз в месяц, привозит апельсины и через двадцать минут уже смотрит на часы. Дочь звонит по воскресеньям — я знаю точно, потому что сама приношу телефон, — разговор длится минуты четыре, редко больше. Есть еще один сын. Про него Григорий Ильич вообще не говорит. Я узнала случайно, от санитарки из ночной смены: не звонит и не приезжает почти два года. С чего началось — никто не знает, а сам старик не рассказывает, только один раз, когда градусник ставила, вдруг сказал в потолок: "Я вроде все для них делал. Значит, что-то не так делал".
Я тогда промолчала. Не мое дело было отвечать.
По вечерам, когда развожу лекарства, вижу, как он раскладывает кроссворд из "Кур'єра", который ему кто-то из соседей по палате оставляет. Ручка у него всегда одна и та же, синяя гелевая, наполовину высохшая — он ее экономит, дует на стержень, чтобы паста пошла. Смешно смотреть, но и сердце сжимается одновременно.
Однажды, недели три назад, я задержалась дольше положенного — капельницу ставили соседу по палате, старику из Хотина, тот ночью плохо себя чувствовал. Григорий Ильич не спал, лежал на боку, лицом к окну. Во дворе как раз завозили новую партию кислородных баллонов, грузчики матерились, скрипела тележка. Он повернулся и сказал, что раньше по субботам у них дома собиралось человек двадцать, жена варила борщ в баке на десять литров, и что теперь он даже запаха этого не помнит толком — только знает, что был. А сейчас в отделении пахнет хлоркой и капустой из столовой, и это уже другой запах, к которому он привыкает.
Я тогда ничего умного не придумала, просто поправила ему одеяло с той стороны, где сползло, и вышла — у меня еще четыре палаты оставалось на обход.
Соседей по этажу за одиннадцать лет я видела всяких. Здесь не принято сильно привязываться — люди уходят быстро, иногда за одну ночь, и утром просто застеленная пустая койка, и на этом всё. Григорий Ильич это тоже понимает, я слышала, как он говорил Толику: "Ты со мной особо не разговаривай, а то привыкнешь, а потом неприятно будет".
Развязка этой истории случилась не так, как я ожидала.
В начале августа, в понедельник, приехала внучка. Не та, чье фото в самодельной рамке, — другая, младшая, лет двадцати пяти, я ее раньше вообще не видела. Пришла не с апельсинами и не с тортом, а с папкой документов и ноутбуком. Оказалось — юрист, работает в нотариальной конторе на Кобылянской. Пришла разбираться с доверенностью, которую старший сын когда-то оформил на себя якобы "для удобства" — распоряжаться пенсией Григория Ильича и небольшим участком земли под Кицманью, доставшимся от жены.
Я как раз меняла постельное белье в соседней палате, дверь была приоткрыта, слышала обрывками. Внучка спрашивала деда напрямую: подписывал ли он это добровольно, понимал ли, что подписывает. Старик долго молчал, потом сказал тихо, что бумагу ему привезли, когда он лежал после инсульта, и он "особо не вчитывался, доверял же".
Внучка позвонила куда-то по видеосвязи, показала документы. На экране был мужчина в очках — как я поняла, действительно нотариус. Разговор шел деловой, без крика, но твердый: отзыв доверенности оформляется здесь же, в больнице, нотариус готов приехать лично для освидетельствования дееспособности, это займет два дня.
В среду он приехал. Я как раз дежурила и видела в коридоре: молодой мужчина с портфелем, а следом — та самая внучка с папкой. Зашли в триста вторую минут на сорок. Я потом заносила поднос с обедом — на тумбочке рядом с фотографиями лежал уже подписанный, скрепленный печатью документ. Земельный участок под Кицманью старик переписал не на сына, а на ту самую внучку — с условием, что часть, вырученная при продаже, пойдет на его содержание в отделении сестринского ухода, куда он должен переехать в сентябре, а остальное, около ста двадцати тысяч гривен, — ей, за то, что приехала.
Сын узнал об этом на следующий день. Я слышала, как звонил дежурной медсестре на пост, требовал соединить с отцом, кричал что-то в трубку. Григорий Ильич попросил медсестру сказать, что отдыхает.
Больше сын не звонил. Хотя, говорят, приезжал один раз к главному входу и постоял минут двадцать во дворе, так и не поднявшись.
А внучка теперь приезжает по субботам. Привозит не апельсины — приносит термос с настоящим борщом, который варит сама, хотя, по ее словам, получается не так, как у бабушки. Садится на стул у окна, разворачивает кроссворд, и они полчаса решают его вместе, споря из-за какого-нибудь слова на семь букв. Ручка у него теперь новая, черная, шариковая — она же и привезла.
Я в этот момент обычно как раз меняю капельницу через палату, но дверь в триста вторую почти всегда приоткрыта. И слышно, как они там смеются — не то чтобы очень громко, но по-настоящему.
